13. ←
31 октября 2022 г., 12:00
Ранним утром, когда свет только-только начал просачиваться сквозь жалюзи в комнате, Кацуки проснулся от тяжести ледяного кома в горле. Он едва успел перегнуться за пределы кровати, как его вывернуло. Только давясь горечью желчи он вспомнил, что вчера не поужинал.
Облегчения не последовало.
Он понимал, почему так происходило. Конечно же, понимал. Понимал и то, что лучше не станет, а потому откинулся обратно на постель и спрятал лицо в сгибе локтя.
Наверное, он это заслужил. За то, что травил слабых, одного конкретного. За то, что вёл себя, как мразь, по отношению к остальным. Отталкивал, унижал, отбивал руки, когда они тянули их к нему, чтобы помочь.
Во рту было сухо и горько. Скользнув по губам едва ли влажным языком, Кацуки поморщился от того, каким распухшим и тяжёлым он казался. Очень хотелось пить, но он не был уверен в том, что сможет добраться до кухни.
Это его разозлило.
С каких пор для него существовало что-то такое, чего он не мог сделать? Он мастерил такие штуки, о которых раньше не слышали, с 16-и лет. Он сделал так, чтобы люди могли летать и не падать. Он был тем, кто создал Деку, что автоматически делало его тем, кто дал миру достойного преемника Всемогущего.
Это было его тело, и оно всё ещё принадлежало ему, всё ещё должно было слушаться. Если оно не собиралось подчиняться — файн, он сделает так, чтобы отвоевать его заново.
Кацуки глухо зарычал и заставил себя подняться. Голова кружилась, его повело из стороны в сторону даже в сидячем положении. Это не имело значения. Он был сильным. Сильнее, чем кто-то мог подумать, сильнее, чем сам думал.
Он со всем справится.
Путь до кухни прошёл уже легче. Дом был погружён в полумрак, чувствовался холодным, был остывшим. Шагая по полу босыми ногами, Кацуки не чувствовал твёрдости ламината, не слышал шлепков голой кожи по покрытию. Ощущалось так, словно он шагал по натянутой плёнке.
Стены немного пошатывались и атаковали его локти, толкали в плечи. Кацуки подумал, что он, наверное, с ума сходит уже потихоньку. Неудивительно, если вдобавок ко всему…
В проходе в кухню он замер и медленно оглянулся. Ему показалось, что он слышал ритмичный звук, будто кран тёк. Он склонил голову, прислушиваясь, и насмешливо-едко фыркнул. Кран и правда тёк — у него. Правда, он уже не знал, что в этом винить. Либо он сам по себе был сломанным, а сейчас оно вскрылось, как гнойник, либо ломался только теперь. Вот так вот уродливо всё это выглядело.
Ясный ум гнил заживо и тянул его на дно. Обезличивал подающего большие надежды механика, в своём роде гениального или около того. Делал вновь ничтожеством. Никем.
Кацуки оскалился в подобии на улыбку, не понимая, что находился с собой наедине. Ему казалось, что тело было против него, и он хотел, чтобы это прекратилось. Хотел, чтобы никакой боли, тошноты, головокружений и напряжения в мышцах не было. Хотел, чтобы гниль не жрала упругую плоть личности внутри его черепа, превращая Кацуки Бакуго в безликое растущее месиво мутации.
Он мог удалить его, этот комок мёртвых клеток-зомби. Мог избавиться, позволить вскрыть себе черепушку, выпустить всё дерьмо вместе с куском бывшего когда-то ценным мяса. Сейчас оно было камнем, привязанным к его ноге, и он тонул.
Но последнее, чего Кацуки хотел бы, это истлеть вот так. Быть вроде бы здоровым, но не быть вовсе.
Больше всего его пугала неизвестность. Что угодно могло пойти не так на операции, даже несмотря на развитые технологии. Не было в мире ничего надёжного, любой отлаженный механизм мог упустить такт, оружие могло дать осечку.
Кацуки боялся попасть в тот маленький процент неудачных операций и пускать до конца жизни слюни, не осознавая ничего.
Быть заложником тела и при этом ещё что-то делать? Или же быть заложником и не делать ничего? Кацуки был бойцом, так или иначе. Он не собирался сдаваться, даже если его попытки означали, что он своими руками приближал границу, за которой ничего не было.
Со стаканом холодной воды он опустился на пол рядом с диваном, туда, где не так давно были потёки его крови. Сейчас от них оставались только воспоминания, но Кацуки знал: это было только начало.
Он чувствовал давление внутри черепа постоянно, и особенно невыносимым оно становилось к концу дня, когда он только отрывался от работы или уже ложился в кровать. Бесило то, что с утра, просыпаясь, он ощущал его тоже.
Его подгоняли.
Воображаемое пламя крематория не казалось таким уж воображаемым.
Едва вода достигла желудка, Кацуки вспомнил про Деку. Про его искусственный желудок, про то, что теперь он был на строгой диете. Что ему придётся появляться в больнице дважды в неделю, чтобы ему ставили капельницу, и что теперь у него был подключичный катетер как раз для того, чтобы не искать постоянно вену.
Как скоро ни одной в нём не останется? Это всё была его вина, но…
Как скоро, по кусочкам, он всего себя оставит на съедение целому миру? Хоть один достанется Кацуки?
Он размыто подумал о том, что Деку, наверное, ненавидел его. Мысль возникла в голове и тут же погасла — какое это имело значение? Изменит ли что-то вообще, если ненависть Деку будет не только надуманной?
Тупая тяжесть в затылке стала невыносимой, тошнота усилилась, и Кацуки застонал, вжимая в желудок костяшки пальцев. Боль резанула по солнечному сплетению, по глотке, а потом дурная на вкус вода залила пол в кухне.
Кацуки вжался в лужу лбом, и неожиданно для него слёзы от тошноты перестали быть только лишь от неё.
Ранним утром, согнувшись у себя на кухне от боли, он был один. Не было свидетелей его слезам, и от этого ему было ещё хуже. Он чувствовал острое, пугающее, душащее одиночество, которое ни с кем бы всё равно не хотел делить. Он не хотел быть ни якорем, ни камнем.
Болело глубоко внутри, и он запрещал себе думать о том, что в этом было что-то ещё. Ничего не было. Никакой души. Никакое сердце у него не страдало.
Когда свет стал более насыщенным, и туманная, холодная синева в нём сменилась на солнечные лучи, Кацуки не стал обманывать себя тем, что они тёплые.
Это было всего лишь навсего очередное дерьмовое утро в его жизни.
Он к таким привык.
