Необратимый процесс

      Оглядываясь назад, он думал о том, каким всё казалось странным теперь. Он не был готов умирать, да и были ещё шансы. По крайней мере, он ведь старался, честно. Не в ту сторону, правда.       Он был озадачен.       Каждый день он что-то мастерил, работал над тем, чтобы быть лучше. Клиенты уходили от него довольными, обновлёнными и не погибали при первой же стычке с оснащёнными злодеями. То, что их мастера были с мозгами, вынуждало таких, как Кацуки, совершенствоваться постоянно, искать нестандартные решения. Это была гонка, а он любил соревноваться с кем-то.       Каждый день он боролся за новое знание и умение, но, подводя всё к общей черте, понимал, что это не имело значения.       Ничего выдающегося он так и не сделал. Нечем запомниться. Только единицы будут помнить о нём. И это вызывало у него раздражение вместе с тоской, которую он отказывался принимать. Он не был мямлей никогда и не собирался становиться таким.       Он находился в мастерской, отвлекался от неудач в основном проекте работой над очередными примочками для Деку, когда тот появился в дверях. Кацуки окинул его коротким взглядом и молча вернулся к работе. Он его не звал, сказать ему было нечего, поэтому и не пытался завести разговор.       Деку прошёл внутрь помещения и присел на табурет, который был выделен специально для гостей (клиентов, вообще-то, но друзья приходили и просто так). Кацуки чувствовал его пристальный взгляд на своей мокрой от пота коже, но даже будучи почти обнажённым, одетым лишь в рабочий комбинезон, ему не было некомфортно. До этого момента.       Ему было жарко. Но он не мог открыть окна или включить вытяжку: если нарушить температурный режим, сталь будет не такой, как надо, и тогда вся работа пойдёт насмарку.       Деку прочистил горло и как-то нелепо, поочерёдно приподнял ступни в красных кроссовках. Кацуки чуть склонил голову, наблюдая краем глаза. Деку молчал ещё какое-то время, собираясь, похоже с мыслями. Вид обнажённых рук и груди, должно быть, смущал его.       Кацуки внутренне усмехнулся: ха, неудачник.       Деку наконец-то решился.       — Каччан. Я тебя чем-то обидел?       — Ха?       Вопрос удивил его, застал врасплох. Кацуки всё же поднял взгляд от костяка, чтобы посмотреть на лицо идиота. Деку выглядел серьёзным и казался почему-то раненым, как будто бы преданным. Разочарованным.       Что-то злобное закопошилось у Кацуки внутри. Что-то, живущее внутри его головы, в белом пульсирующем сердце боли в тугих узлах связей и туманных мыслей. Что-то, что стучало пульсом: "Ненавидит тебя, ненавидит тебя", — запело.       Кацуки нахмурился. Он не хотел отвлекаться от работы, в которую наконец-то погрузился, но придурок разрушил таинство момента для него. Перетянул всё внимание на себя. Кацуки не отложил детали только потому, что хотел, чтобы его руки не были пустыми. Так он чувствовал себя чуть более надёжно и защищённо.       Как будто ему нужно было защищаться от какого-то там жалкого задрота.       Деку неуверенно поджал губы, пожевал нижнюю. Новая привычка привлекла внимание Кацуки, и он смог отметить следы от зубов у придурка на губе.       — После того, что было в клинике, я… — Деку пробежался по губам языком, судорожно смачивая. Кацуки мигнул. — Я сделал что-то не так, да? В смысле… Я понимаю, конечно, тебе вряд ли понравилось, что я поцеловал тебя. Вряд ли ты этого хотел, да ведь? Но ты ответил, хотя мог не отвечать, и я подумал…       — Что ты подумал? — голос Кацуки прозвучал хрипло. Он прочистил горло и выпрямился. Боль от затянувшейся работы сковала спину. Напряжение разлилось между лопаток. Сейчас мысль о том, чтобы заменить позвоночник, не казалась такой тупой.       Деку стиснул в пальцах край сидения. Почему он был таким неуверенным? Разве до этого он подбирал слова так часто?       — Что ты… наверное… испытываешь отвращение и избегаешь меня. Ты не отвечал на звонки и не приходил, поэтому…       — Я говорил тебе думать побольше, но сейчас передумал. Не делай этого. Тебе вредно. — Кацуки поморщился. По полу пронёсся лёгкий ветерок, который нарушил его более-менее умиротворённое местечко. Кацуки почувствовал слабую угрозу, и это заставило его коротко задуматься о том, насколько он ебанулся.       Мысль забылась так же легко, как возникла.       Деку подался ближе. Осторожно, он накрыл обнажённые плечи Кацуки своей лёгкой кофтой, и тот удивлённо поднял глаза, только чтобы увидеть, что лицо Деку было румяным. Сложно было сказать, от смущения или духоты. Кацуки вот чувствовал себя замечательно, насколько было возможно для него, хотя нехватка воздуха, конечно, ощущалась. Ему казалось, что даже голова теперь болела меньше.       — Это ещё зачем? — он повёл плечами, не пытаясь скинуть чужую вещь, а лишь намекая на её наличие в принципе. Деку отвёл взгляд. Всё же смущённый.       — Ты, кажется, замёрз. Я не хочу, чтобы ты заболел.       Кацуки моментально ощутил в себе поднимающуюся волну противостояния. Будто всё его естество восстало, чтобы поспорить, отказаться от чужой заботы; чтобы заткнуть зазнавшегося идиота за пояс и вообще его отсюда спровадить как можно дальше.       Словно почувствовав это, а может, зная, что так и будет, Деку протараторил:       — И ещё! Я заметил синяки. И, эм, браслет. Ты много работаешь, позволь мне хотя бы что-то сделать для тебя. Толстовку оставь, может, так будет помягче.       Мямлящий тупица у него в мастерской не понимал, для чего Кацуки носил напульсник. Это было хорошо. Он хмыкнул.       — Использую, как половую тряпку.       — Пожалуйста, Каччан. Я даю её не для этого.       И какого-то чёрта Кацуки успокоился.       Какой бы ни была его натура свинской, он почувствовал, будто этого было достаточно, чтобы его потушить. Он был ошарашен. И вещь скинул с себя из вредности, хоть и не спешил её возвращать. Деку вздохнул, ни капли не удивлённый.       Кацуки фыркнул, ещё пытаясь сделать вид, что чем-то занят.       — Я не презираю тебя или ещё что. Ты слишком большого о себе мнения, раз думаешь, что меня такое пугает.       — Я не говорил о страхе. Я говорил об отвращении.       — Одна херня, — Кацуки отмахнулся. — Ни того, ни другого. Ты всё ещё Деку, который ничто без своих примочек. Которые, кстати, создавал я. Только теперь ты ещё и без желудка, как какой-то жалкий лошара.       Деку улыбнулся и покачал головой.       — Ты не приходил, поэтому я так подумал. Сложно без ответов, когда на вопросы некому ответить.       — Как насчёт не додумывать за других, а, задрот? Будет тебе домашкой. Сделай её, как хороший мальчик.       Деку фыркнул. В его глазах зажглось что-то тёмное, игривое, азартное. Что-то, что, наверное, делало его опасным на поле боя, но тут не работало так. Тут опаснее всех был Кацуки с гаечным ключом, который всегда находился при нём. Номер ключа варьировался, как и вид, но суть не менялась — он мастерски метил даже нулёвкой.       — Поставишь мне оценку?       — Бля, мы теперь из этих? — Кацуки издал низкий смешок, слегка оскалившись. Зелёные глаза сощурились в смехе, которого не было слышно. — Хера ли, тащи зачётку, хренов двоечник.       Деку — пугающий в роли врага, надёжный в роли героя, вдохновляющий в роли кумира — потупил взгляд в пол. Сейчас как будто перед Кацуки сидел тот же мальчишка, который получал от него с раннего возраста, но больше всего в средней школе. Мальчишка, которому он чуть не сломал жизнь на Арене Бета, едва не переломив хребет, а в итоге ставший вдохновением и для него. Лучшим из соперников, незаменимым союзником.       Деку свёл колени вместе, а затем, перед непонимающим и заинтересованным взглядом Кацуки, скромно поднял глаза.       — Я, кажется, забыл её дома…       Блять, этот придурок…       Кацуки громко фыркнул и засмеялся. Внутри него был ком из всего-всего-всего, и сейчас он рассосался так легко и естественно. Это было так тупо, просто обескураживающе, и так ужасно. Он смеялся, и ему было стыдно, но чувство облегчения было желанным. Незнакомым, и в то же время тем, чего он всегда ждал, как будто бы.       Даже тошнота перестала мучить его.       — Какой ты позорный! — он широко усмехнулся, а Деку в ответ улыбнулся — в своей исключительной манере, на границе между глупостью и расслабленностью. Он просто таким был, слегка дурашливым, много надёжным и жертвенным, и ещё чуть-чуть неповторимым. Естественным.       Кацуки прекратил посмеиваться только когда почувствовал давление чужой руки у себя на подбородке. Чуть удивлённый, он посмотрел на его лицо и столкнулся с нежным взглядом, который был обращён на него. Под ним он оказался неподготовленным и уязвимым.       — Чё.       — Можно я к тебе прикоснусь?       Кацуки нахмурился и опустил взгляд на его руку, затем устремил снова в глаза.       — Ты и так это делаешь, тупица, — но, когда никакой реакции не последовало, вздохнул и наконец-то отложил всё, что держал в руках. — Можно.       Деку с готовностью соскользнул с табурета на пол и опустился на колени. Аккуратно, он положил ладони Кацуки на плечи, запустил их дальше, щекотно, до самых мурашек, проводя по спине, и наконец заключил в объятия. От него всё ещё пахло больницей и чем-то фруктовым, может, соком или ещё чем. Кацуки не был уверен.       В попытке распробовать запах получше, он ткнулся Деку в плечо носом, да так и остался. Ему было комфортно.       Деку слегка склонил голову и прижался к его виску краем щеки, мягко сминая волосы. Широкие ладони не были человеческими, но и монстру не принадлежали. Они были Деку, часть него, и не пытались сделать больно.       Кацуки стало грустно и дурно от того, что они не смогут в полной мере передать то, что чувствовали бы настоящие человеческие руки.       Деку это не волновало. Он улыбался. Кацуки чувствовал скруглённую щёку своей, когда тот ласково потёрся о него.       — Куда хочешь сходить на свидание?       Кацуки вжал ладони в его живот, но не в попытке отстранить. Там, под слоями одежды, была мякоть кишок, жировой ткани и кожи, всё настоящее. Но чуть глубже, он как будто чувствовал, можно было нашарить сокращающийся маленький мешочек желудка, над которым был новый шрам. Наверняка ещё слишком чувствительный.       Кацуки захотелось его нащупать. Он не стал этого делать.       — Разве не ты должен думать о таком?       — Но я хочу услышать твои предпочтения.       — Ты позвал, ты и делай всё сам. Придурок.       — Ладно, — тихий смех согрел Кацуки изнутри. Он поджал губы. — Но ты же придёшь?       — Может быть.       Деку низко засмеялся. От звуков его смеха прямо напротив уха Кацуки покрылся мурашками и тут же почувствовал, как объятия стали более крепкими. Крепкими, но не насильными.       Ткань чужой кофты снова оказалась у него на плечах, а ладони Изуку начали неспешно и ненавязчиво водить поверх неё, согревая. Это было приятно.       — Эй, Каччан, — Кацуки мелко вздрогнул от шёпота над ухом, — можно тебя поцеловать?       Он усмехнулся и сжал пальцами кожу на чужом боку. Деку дёрнулся от щекотки и вжал его в себя сильнее, делясь теплом собственного тела щедро и безвозмездно. Как будто защищал.       Кацуки весело сощурился.       — Ты ещё не сводил меня на свидание.       Ответа снова не последовало — никакой реакции.       Кацуки притих тоже, вслушиваясь в звуки чужого дыхания, и очень быстро обнаружил, что у него затекла спина. Ворча, он попытался отстраниться, но оказался опрокинутым назад. В этом не было ни жестокости, ни грубости, даже это Изуку сделал осторожно.       Нависая над ним, он смотрел Кацуки в глаза, улыбаясь уголками губ. Эта же тёплая улыбка отражалась во всём его лице.       Кацуки почувствовал себя лакомым кусочком, в уязвимой позиции, и упрямо стиснул его бока бёдрами. Ему было немного не по себе. Но он не мог признаться в страхе перед кем-то, точно не перед этим шизиком. Поэтому раздражённо закатил глаза.       — Можно. Чтоб тебя. Если это станет твоей новой привычкой, тогда лучше…       Так случился их второй поцелуй.