Необратимый процесс

      Деку позвонил чуть за полдень — идеальное время, если не хочешь оказаться в чёрном списке пожизненно.       Проблема была только в том, что телефонные звонки и навязчивые разговоры раздражали Кацуки постоянно. Тем не менее, он смахнул ползунок влево, принимая звонок, и включил на громкую.       Радостное щебетание Деку заполнило душную, тесную комнатушку в мастерской звуками, резонирующими от стен. Кацуки хмуро наблюдал за тем, как невидимое золотистое сияние отражалось от чертежей и каких-то старых фоток времён Академии, которые оболтусы-бывшие одноклассники натащили ему на память. Почему он до сих пор их не снял, он и сам не знал.       Деку назвали первым героем, героем мира. Первым по миру.       Новость была, наверное, всё же радостной. Кацуки чувствовал сплошную, сплошную, сплошную черноту. Была только пустота.       Деку смеялся, рассказывая о том, как прошёл первый бой за сегодня. Смеялся, а Кацуки рассеянно думал о том, сколько их будет. Нужно ли ему было знать это? Да и зачем придурок рассказывал ему о таких вещах?       Он хмурился. Ему было это непонятно, и мысли, похожие на блуждающие в лесных сумерках светлячков, привели его к знакомой территории. Он начинал злиться.       Сказать хотелось сразу многое. От токсичных замечаний и болючих подколов, насквозь пропитанных желчью и пассивно-активной агрессией, зудел язык. Кацуки вытер влажные ладони о рабочие штаны, все перемазанные маслом, и вместо всего того заготовленного дерьма выдал только:       — Если сломаешь сегодня что-то, ко мне не приходи.       Этого хватило, чтобы Деку замолчал. Ненадолго, но тишина окутала мастерскую в привычные звуки работы. Звон металлических деталей, скрип подшипников, мерная ритмика механизмов. Тихое гудение движка отозвалось у Кацуки в руках вибрацией. Он отстранённо подумал о том, чтобы её амортизировать, хоть она и не была проблемой.       Его руки дрожали. Он видел это. Лёгкая дрожь окутывала тремором ледяные пальцы, мышцы предплечий казались перенапряжёнными и мелко бугрились. Кацуки закатил глаза. Нервных тиков ему для полного счастья, конечно же, и не хватало. Это жёстко отвлекало от работы и доставляло дискомфорт. Он не любил, когда что-то работало не так, как должно.       — Не сломаю, — наконец ответил Деку, и по его голосу Кацуки услышал, что он улыбался. Перед глазами естественным образом возникла его лёгкая, умиротворённая улыбка, делающая взгляд мягким, похожим на полуденное солнце в самый тихий летний день. — В таком случае мне можно будет прийти? Или ты работаешь над чем-то серьёзным?       — Придурок, — Кацуки фыркнул, рассматривая свою работу слегка со стороны и щуря глаза, — я всегда работаю над чем-то серьёзным. У меня, в отличие от тебя, свободного времени нет.       — Это проблема.       — Разве ты не должен работать? Какого чёрта ты мне постоянно названиваешь?       Деку тихо засмеялся, и этот звук, снова разлившийся по тесному помещению, похожему на склеп больше, чем на рабочую зону, укрыл кожу Кацуки мурашками. Стало зябко. Он передёрнул плечами. Толстовка придурка висела на спинке стула.       — Я кое-что придумал, Каччан, — нежно произнёс Изуку. — Давай ты разрисуешь протезы?       Кацуки удивлённо моргнул в сторону телефона, который лежал экраном вверх совсем рядом. Нахмурился сильнее.       — Чё?       — Как посчитаешь нужным. Тогда я приложу гораздо больше усилий, чтобы их точно не сломать.       — Если ты сломаешь их ещё хотя бы раз, я сверну тебе шею, ублюдок. Иди нахрен. Я тебе мастер на все руки или чё?!       — Я заплачу. — Изуку снова улыбался, в этот раз гораздо громче. Кацуки притих, вслушиваясь. Наверное, придурок тоже представлял его сейчас, потому что звонко засмеялся, как если бы мог действительно видеть. — Я тебе доверяю, Каччан. Всё, что захочешь, то и нарисуй. Я буду носить это с гордостью.       — Нарисую тебе хуй.       — Кроме этого.       Кацуки издал низкое насмешливое клокотание из глубин горла и нажал на красную.       Тишина показалась схлопнувшимся вокруг него коконом, от которого в голове зазвенело. Звенело там теперь часто, но чаще было туманно и путано. Кацуки напрягало то, что порой он не мог ни до чего додуматься, будто голову опустошали полностью.       Он знал, там были мысли, но не мог вытащить ни одну дельную. Как будто все они были в ловушке, в рыболовной сети, а может, это он там был, а они плавали под ним. А он задыхался без них, как рыба без воды.       Иногда бывало и наоборот: голову переполняло всем подряд, и в такие ночи он не мог спать совсем. Было слишком шумно, ему хотелось разбить черепушку, но та сама будто раскалывалась, и её приходилось держать обеими ладонями. Обезболивающие помогали теперь плохо. Кацуки пришлось раскошеливаться на другие, и это его угнетало.       Монотонная, знакомая работа успокаивала в дни, когда он был в одной из крайностей. Сегодня он был более-менее собран и настроен, но всё равно предпочёл расчётам для нового проекта примитивную, вдоль и поперёк изученную сборку. Хотя тут тоже было кое-что новое: он собирался дать задроту возможность парить. Для этого придётся менять лопатки, чтобы ему было легче балансировать, и ноги, но Кацуки знал, что всё получится.       Он знал, что веснушчатый придурок будет счастлив.       Каминари появился на пороге его дома сразу, как освободился от работы в салоне. В свободное от героики время он занимался тем, что расписывал протезы по заказу клиентов и делал татуировки там, где была либо человеческая кожа, либо её аналог.       Ему шла такая работа, он хорошо чувствовал пожелания заказчиков и умел воплотить любую задумку — руки, может, и росли из того места, но собрал-то их Кацуки.       Глядя на то, как Денки работал над эскизом, задумчиво постукивая по подбородку стилусом, Кацуки знал: результат будет того стоить. Ему не нравилось работать с кем-то в тандеме, но что Каминари, что Киришима, что даже чёртов Деку — все они были знакомы ему, он знал, как с ними договориться, а они знали, как им себя с ним вести.       Денки был шумным, но не навязывал общение. Он что-то рассказывал и при этом не требовал, чтобы его слушали. Его мягкий голос звучал в духоте мастерской легко и разбавлено, и Кацуки погрузился было в работу, когда до него дошло, что в этот раз Денки обратился к нему.       Он поднял голову.       — А?       — Б. Я сказал, что твои руки чудесные. — Кацуки собирался съязвить в ответ, но Денки, кажется, только этого и ждал, чтобы начать тараторить. Его глаза сияли. — И браслет милый, хотя ему не хватает, ну, знаешь, изящности. А вообще, серьёзно, тебе пора выходить на более крупный рынок! Представь только: большая мастерская, заказы рекой, деньжата сыпятся чуть ли не с неба — а мы все знаем, как сильно ты их любишь. Возьмёшь кого-нибудь в подмастерье, передашь знания. Ну круто!       — Нихрена это не круто, — Кацуки подаваясь корпусом вперёд. Если бы раньше это приняли бы за попытку напасть, сейчас Денки знал, что ему ничто не угрожало. Опасными были разве что ключи, висящие у Кацуки на рабочем поясе. — Это дофига затратно по времени, а я не собираюсь тратить его на какую-то херню. У меня дополна работы и так, денег хватает. Ко мне ходят герои первой десятки, трое из пятёрки — и они, и я, мы знаем, что они получат по итогу что-то даже лучше, чем заказывали. Подмастерье или кто там ещё — нахрен. Пока они обучатся, я потеряю важных донов.       Каминари задержал взгляд на его руках, которыми Кацуки продолжал работать над движками. Он хотел сделать их более автономными, но, похоже, Деку придётся смириться с тем, что он не сможет использовать их часто и много. Без ограничений не получится. Кацуки решит эту проблему потом.       — Тяжело же, наверное? Твои руки ведь... обычные, да? Сейчас таких, как ты, встретить труднее, чем таких, как я.       — Тут ты ошибаешься. Балбесов наподобие тебя намного больше, чем ты думаешь, — Кацуки оскалился в подобии на улыбку. — Мне руки нужны такими, какие они есть. Так я лучше чувствую, если что-то не то.       — Ты мог бы преподавать в Академии, знаешь.       — Тупица. У меня, по-твоему, дохрена времени? Ты меня вообще не слышишь, что ли?       — Слышу, — Денки тоже подался вперёд и склонился к Кацуки ближе, заглядывая ему в лицо. Взгляд искусственных золотистых глаз скользнул по перемазанному маслом лицу вниз, пока не остановился на руках. — Это так странно. У тебя практически нет причуд, но ты создаёшь такие вещи. Ты очень много знаешь. Неужели никогда не думал о том, что эти знания однажды пропадут?       Кацуки замер. Руки дрогнули и начали мокнуть прямо в рабочих перчатках. Ему стало душно и тесно: Каминари знал? Киришима ему проболтался?       Нет, нет, Эйджиро бы не стал… Он был придурком, но чужие тайны хранил так же бережно, как Кацуки оберегал свою мастерскую. Сколько раз он ночевал в ней и отбивался от прокрадывающихся внутрь воров, пока не собрал систему оповещения?       Денки продолжил чирикать что-то, вернулся к своим эскизам, рассуждая вслух о том, какой бы понравился Деку больше. Анализировал то, что знал о бывшем одногруппнике, сопоставлял с тем, каким он стал. Кацуки слушал его вполуха, а подступающая дурнота залепляла ему уши и глаза мокрой бумагой. Он чувствовал, что пространство сжирало его. Что-то изнутри выбиралось наружу, стремительно его подчиняя.       Кацуки почувствовал, что падал. Откуда-то издалека Денки позвал его по имени — ужасная вопросительная интонация резанула бы по сердцу, если бы дотянулась. Кацуки закатил глаза и выгнулся. Он не мог дышать.       Всё, что он знал, это жар под скальпом, боль в мышцах — натяжение такое сильное, что казалось, будто всё тело пойдёт лоскутами. В мозгах копошилась какая-то дрянь, перед глазами взрывались разноцветные огни. Он видел в них что-то знакомое, но не мог уловить. Вкус крови разлился по языку, и он понял, что прикусил его.       Когда темнота наконец отступила вместе со сводящим с ума напряжением, похожим на удар током, Кацуки увидел перепуганное, бледное лицо Каминари над собой. Всё тело ощущалось разбитым и жалким. Он всхлипнул от обиды, скривил рот, сморщил нос и попытался отвернуться. Так он обнаружил собственную голову у Денки на предплечье.       Вот так это и перешло на другой уровень. Как в какой-то хреновой игре, Кацуки бродил-бродил, а внезапно уровень мира повысился, и теперь он вынужден был сражаться против мобов, которые стали сильнее, а он остался на том же уровне, на каком был.       Ему было чертовски стыдно. Впервые с ним случились судороги, и Каминари был им свидетелем. Худшее во всём это было то, что Кацуки обмочился, и Денки кинулся помочь ему подняться и проводил в ванную. Он был шокирован, его голос дрожал, но он старался быть сильным и улыбался, излишне широко размахивая свободной рукой. Он тараторил, а Кацуки, даже если бы пытался, не смог бы разобрать ни слова. В голове был шум.       Шагая в ванную на ватных, мокрых ногах, он прятался под влажной чёлкой и чувствовал, как горят уши и задняя сторона шеи.       Пока он сидел под водой, Денки убрался в мастерской. И даже когда Кацуки помылся и переоделся, и даже когда с уборкой было покончено, Денки остался сидеть по ту сторону двери, дав Кацуки время прийти в себя и пространство для этого.       Кацуки слышал его не особо смешные шутки и ценил то, что Каминари пытался, но не слушал. Он не видел его лица, но знал, что Денки был напуган. Знал, что его руки дрожали — не так, как у Кацуки.       Кацуки задыхался от боли за себя и горел от стыда. И всё равно был благодарен.