Необратимый процесс

      Деку ни о чём не знал. И это было хорошо, это казалось правильным. Ему и не нужно было ничего знать. Ни обмороки, ни нарушение ориентации в пространстве, ни начавшиеся судороги его вовсе не касались.       Кацуки наблюдал за ним с трибун, ткнувшись в ворот куртки носом и спрятав руки в карманы. Даже в тепле пуховой подкладки его пальцы были ледяными. Они дрожали.       Деку восторженно смеялся, его глаза сияли. На нём были налокотники, как если бы он мог действительно больно шарахнуться о землю, и шлем. Из-под стилизованной каски его волосы торчали смешно и неконтролируемо, лезли в глаза и щекотали уши. Он был похож на пришибленного барана.       Активируя левитирующий элемент новых ног, он старался не держаться за канат, но ему было сложно. Сложности всегда только больше его зажигали.       Кацуки знал, что должен был смотреть на то, как работали ноги, собранные им с нуля. Должен был внимательно оценивать работу движков, помогающих Деку парить. Должен был напоминать придурку использовать лопатки, хоть те и были всего лишь прототипом. Кацуки должен был собирать статистику, чтобы доработать новую причуду, благодаря которой бешеная саранча будет ещё более смертоносной и вездесущей.       Но он не мог.       Мысли у него в голове были похожи на бурду. Наверняка именно так выглядело варево, которое помешивали ведьмы в своих котлах, склоняясь и шепча заклинания в бурлящую вязкую гущу. Ему казалось, что он был на самом краю ленивой воронки, и его укачивало. Было жарко, было холодно, он не понимал своё положение в пространстве и старался держаться за что-нибудь, чтобы не взлететь.       Он смотрел на то, как Деку старался, как у него не получалось, как он пытался снова. Это был зацикленный момент, как карусель. Как ловушка. Деку был в ней, Кацуки был в ней тоже. Он чувствовал, что хотел ощутить тепло чужой ладони в своей, плотность его пальцев в своих. Ему было тошно от того, что, даже сжав руку Деку, он почувствует только холод стали и мягкую вибрацию механизмов, благодаря которым его причуды работали.       Когда вращение марева прекратилось, Кацуки нашёл себя на остановке Усталость. Она была уже постоянной для него. Не имело значения, сколько он спал и ел, она не отступала. Все его дороги вели сюда, к ней. Это была его ловушка.       Его тело было ловушкой.       И всё же надо было замутить броню или что-нибудь ещё вместо левитации. Кацуки сейчас жалел об этом, но тогда, на разработке, он не хотел перегружать и без того постоянно страдающие руки Деку. Хотел раскидать возможности выжить по всему телу, разграничить причуды. А теперь, глядя на то, как тот вновь упал, думал о том, что дал придурку больше шансов свернуть себе шею.       Он раздражённо пнул сидение перед собой и нажал кончиком пальца на коммуникатор, спрятанный в слуховом проходе.       — Слышь, Деку, — он подождал, пока до тупицы дойдёт, что обращались к нему, и, только поймав его взгляд, кивнул в сторону сидения рядом с собой, — заканчивай давай. Видеть твои потуги тошно.       — Ну, Каччан, ещё немного! — Деку шумно выдохнул, чуть не наворачиваясь, но удерживаясь за канат свободной рукой. Другая была прижата к уху. Он ярко улыбался. — У меня почти-почти получилось!       Кацуки цокнул и поднялся.       — Делай, чё хочешь, я пошёл.       — Нет, постой!       Он и правда остановился. В мгновение ока Деку оказался рядом, взмокший, растрёпанный и румяный. Шлем примял его волосы, и теперь они выглядели тупо. Так же, как весь он. Только этот придурок мог быть счастливым, получив с тысячу шишек и синяков.       — С тобой как с тупым ребёнком, — вяло фырнул Кацуки и продолжил неспешно шагать в сторону раздевалок. — Ничего, мать твою, с первого раза не понимаешь. Вечно тебе нужно спорить.       Деку снял шлем, неловко встрепал волосы на затылке и рассмеялся. Тихий, его смех прозвучал немного из-за спины и показался Кацуки успокаивающим.       Он попытался разозлиться, но обнаружил, что был пуст. Там, где раньше был хворост, который можно было разжечь, ничего не было. Пустая, безликая, чёрная комната.       — Прости, Каччан. — Деку потянулся и на пробу коснулся его руки, а не встретив сопротивления, вытянул из кармана и сжал ладонь в своих. Кацуки поджал спрятанные за воротом губы: руки Деку были холодными и жёсткими. — Я увлёкся. Это так волнующе! Никогда не думал, что буду парить! Так будоражит! Не у многих героев есть такая причуда, а у меня теперь будет, и всё благодаря тебе!       — Могу устроить тебе волнующий и увлекательный полёт вниз.       — Будешь ждать меня там?       Деку не имел ничего в виду. Ничего такого. Кацуки медленно выдохнул и прикрыл глаза, опуская напряжённые плечи и заставляя себя расслабить мышцы.       — Нет, тупица, — с тихим фырканьем он освободил свою руку и сунул её обратно в карман, — я останусь наверху, чтобы не видеть, в какое мокрое дерьмо ты превратишься.       Деку издал уязвлённый звук. Исчезнувшая, его хватка вокруг пальцев Кацуки ощущалась фантомом — мягкой и осторожной. Для Деку он был особенным и до того, как он лишился рук.       Уже в раздевалке он наблюдал за тем, как придурок стягивал налокотники и усаживался на край стола. Так, Кацуки мог переодеть его ноги без особых проблем. Сам задрот не рисковал прикасаться к ним — ни сейчас, ни вообще когда-либо. Всё, что Деку мог, это любоваться, зачарованно водить по хромированным поверхностям подушечками пальцев, выдавая тихие-тихие звоны при соприкосновении деталей, и восхищённо сверкать глазами.       Он был таким нёрдом. Но его восторженные взгляды и вздохи грели самомнение Кацуки. Он понимал, что чувствовал себя на вершине в основном только благодаря искреннему поклонению Деку.       Быть его богом было приятно. Казалось правильным при всей аморальности этой мысли.       Так или иначе, снимать и надевать протезы всегда было работой мастера, у которого Деку собирался. Именно руки Кацуки делали его тем, кем он был, и, отстёгивая его ноги, Кацуки думал: что он делал? Зачем? Самолично отправлял этого чокнутого на поле боя, давая ему больше и больше возможностей убиться там.       Горечь реальности состояла в том, что альтернатив особо-то не было. Существовало всего две дороги: Деку мог остаться с минимумом причуд и кинуться в такую заварушку, откуда даже герои из первой тройки по миру не смогли бы выбраться; с другой стороны, он всё так же мог бы оказаться в гуще событий, но хотя бы не с голой жопой.       Кацуки видел только одну финишную черту для обеих дорог, и черта эта была могильной плитой.       Деку некому было хоронить в случае чего.       Сидя на корточках перед придурком, Кацуки нахмурился. Тяжесть новых протезов была знакома так же, как старых, хоть и была сравнительно меньше. Он прекрасно помнил и самые первые свои работы, помнил, какую боль терпел Деку каждый раз, надевая их, и какое облегчение испытывал, снимая. Каким счастливым был, получив желаемое.       Деку был бесстрашным, поистине. Перед Кацуки он не боялся показывать слёзы и глупую, бесформенную радость, непонимание, обиду, упрямство, а также мясо и поломанные кости. Кацуки видел его любым. Кацуки не готов был увидеть его мёртвым.       Дожидаясь, пока Деку сделает вдох, и защёлкивая рычаги, он думал о том, что ещё может для него сделать. Как может огородить его — и нужно ли? Как может удержать его?       Было ли вообще хоть что-то, что может?       Если бы Кацуки дал ему зелёный свет, если бы Кацуки дал ему шанс, что бы из этого вышло? Стал бы он якорем или же камнем? Стал бы он той гаванью, которой Деку хватало бы для счастья?       — Что-то увидел, Каччан? — неживые руки коснулись волос бережно и осторожно. Нежнее, чем могли бы живые. Кацуки поднял голову и встретился с тёплой зеленью чужих глаз, смотрящих на него с чем-то смущающим, разоблачающим. Отталкивающим. — Ты так напряжённо высматривал. Там что-то было? Паук?       — Ага, заодно и перспективы, где ты сдохнешь, тупица, — Кацуки фыркнул и поднялся. На мгновение показалось, что всё же упал, но наваждение прошло; он стоял. Деку смотрел насмешливо, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. Он улыбался, как будто видел мечту. Кацуки не открылся ему в ответ. — От тебя несёт. Иди помойся.       — Сходим потом в кино? — Кацуки вопросительно вскинул бровь, и Деку зарделся, смущённо почесал щёку, отвёл взгляд, но затем поднялся с места и посмотрел снова — решительно. — Знаю, ты думаешь что-то в духе "и это всё, что ты смог придумать?"...       — Именно это я и думаю, — Кацуки злобно усмехнулся. — Как ты догадался? Больно было, наверное. Бедня-я-яжечка.       — Но ещё я знаю, что ты любишь хорошую романтику, Каччан, — яркая улыбка была тем, что Кацуки хотел бы стереть и никогда больше не видеть. Чтобы никто на свете больше не увидел. Чтобы не существовало её вовсе, ни в одном из измерений. Но он не смог даже отвернуться. — Не переживай, я никому не сказал. Ты бы не хотел, чтобы кто-то знал, поэтому я сохранил это в секрете. Я знаю одно место, где сегодня и завтра будут показывать старые фильмы. Такие, которые тебе нравятся. Раньше ты их часто смотрел, но сейчас постоянно работаешь, так что я подумал, что в этот выходной ты не будешь против посмотреть их. К тому же, ты и так тратишь его на меня, поэтому… Мне показалось, свидание на ринге не лучшая альтернатива.       Кацуки вжал кончик языка в нёбо и затих, наблюдая. Деку медленно опустил руку, но далеко не убрал. Мягко накрыл бедро Кацуки — большего себе, конечно же, не позволил, хренов святоша, — а после нашёл руку механика.       Его глаза полностью открылись, и теперь он смотрел на Кацуки без улыбки, без страха, так, как смотрят на кого-то, кого хотят видеть и кого чувствуют своим. Дебильный такой взгляд, хах. Задроту подстать.       Кацуки прикрыл глаза и слабо сжал его пальцы в ответ.       — Даже ринг был бы лучше.       Конечно, он сказал это не всерьёз, и тупица Деку знал. Он едва слышно засмеялся и подался было вперёд, чтобы… обнять, наверное, судя по движению рук. Но остался стоять на месте, смущённый. От него и правда пахло, но Кацуки нравился этот запах. Машинного масла, и стали, и чего-то особенного, характерного только для этого придурка.       Подушечка большого роботизированного пальца мягко и бережно вжалась во внутреннюю сторону его ладони.       Был ли для них ещё шанс?       Кацуки неслышно хмыкнул.       К чёрту всё.       — Пойдём ко мне.