17. ←
4 ноября 2022 г., 12:00
Ему казалось, что он сходил с ума.
Руки Деку были повсюду. Прикосновения рассыпались по коже, и она пылала в ответ. Кацуки хотел сбежать от сладостной пытки, но сам же тянулся навстречу, подставлялся и получал новые невидимые метки.
Было жарко, и душно, и всё плыло. Ход времени ощущался буквально: казалось, что им можно управлять. Кацуки бы поставил его на паузу и никогда в жизни не нажимал на плэй.
Деку целовал его руки и плечи, мазал губами по ключицам и чувственно прижимался открытым ртом к выставленной навстречу шее. Язык горячо пробегался по рёбрам трахеи, мурашки мчались по позвоночнику в поясницу. Кацуки вцепился в руки Изуку и зажмурился, заставляя себя дышать. Тёплые губы прижались к его, и он ответил.
Они были обнажены друг перед другом, но Кацуки не чувствовал себя открытым. Он чувствовал, что Изуку пытался его беречь, пытался его упрятать в кокон своего тепла и заботы, пытался украсть. Изуку был жадным, и быть тем, что он хотел себе, оказалось приятно. Кацуки не верил в эту правду. Не позволял себе.
Он делал это не из любви, а из-за того, что хотел. Они оба были взрослыми и хотели, так чего тут такого, да? Незачем лить слёзы.
Их он сморгнул. Ощущение неизбежности переламывало кости и растирало мешки лёгких в труху. Кацуки сжал хромированные запястья и оттолкнул от себя чужие руки. Волна протащила его лопатками по острым камням, и он выгнулся, прижимаясь к жару чужого тела.
Сердце Изуку билось в правую сторону его груди. Его сердце билось в правую сторону груди Изуку. Они перевели дыхание, сцепившись сначала взглядами, потом — ртами.
Касаться его было приятно и странно, жутко пьянило. Кацуки прекрасно знал карту его шрамов, его пальцы отметили каждый изгиб и рельеф, каждую чувствительную впадину, затянувшуюся тонкой кожицей. Изуку не был в рабочем кресле — в этом было главное отличие.
Он разделся не для того, чтобы модернизировать тело. Он разделся, чтобы вспомнить о том человеческом и живом, что в нём было. По этому, горячему и влажному от пота, Кацуки жадно водил ладонями, будто оно могло исчезнуть прямо сейчас.
Язык Изуку скользнул ему в рот, и Кацуки закрыл глаза, отдаваясь поцелую и ощущениям от того, как чужие руки пятнали его. Как осторожно, но ощутимо, пальцы Изуку сжали его бедро, подушечка большого скользнула вниз, на внутреннюю сторону, нажала на натянутую связку — Кацуки хрипло выдохнул и развёл ноги, пуская его к себе ближе. Уступать ему не казалось ошибкой. Он этого хотел и хотел взять.
— Каччан, — Изуку тяжело дышал ему в шею, опаляя влажную кожу горячими выдохами. — Каччан, я хочу… Можно я подготовлю тебя?
Кацуки шикнул, отстраняясь. Тут же оказался пригвождённым к кровати силой голода, с которым задрот на него смотрел. На лице Изуку было столько отчаяния и муки, а вместе с ними желание, с которым Кацуки никогда не имел дел. Свою нервозность он спрятал за острой ухмылкой.
— Кто сказал, что я тебе дам?
Деку распахнул глаза — такие тёмные и в то же время чистые, искрящиеся. Кацуки смотрел в них, держась за ухмылку, как за последнюю преграду между ним и откровенным вожделением Изуку.
Изуку, наверное, эту дистанцию чувствовал. Чувствовал его нервозность, его напряжение. Казалось, он был готов на всё, вообще. Слова Кацуки были лишь манипуляцией, но он даже думать не стал.
— Тогда… Тогда я? Всё хорошо, Каччан, я тебе доверяю.
Кацуки выждал долгих два вдоха и выдоха, а паршивец всё так же упрямо смотрел ему в глаза в отчаянном ожидании. От желания его руки дрожали, но он не пускал их в ход дальше. Кацуки ловил его дрожь чувствительной кожей и был удивлён, когда понял, что сам тоже подрагивает.
Он закатил глаза и цокнул, притягивая задрота к себе.
— Иди сюда.
Его ладонь лежала на задней стороне шеи Изуку, сжимала властно, но не до боли. Он чувствовал теплоту живого тела, пробивающуюся сквозь стальные насадки поверх грубых шрамов на чужом затылке, и ему хотелось её снять. Снять с Изуку все эти прибаутки, погрузить в жар его тела руки, искупаться в нём. Остаться наедине с тем, что ещё было Изуку, а не стало Деку.
С рычанием, он впечатался в чужие губы своими и незамедлительно получил ответ. Член Изуку сочился и изгибался кверху, был твёрдым и горячим, когда Кацуки его сжал в пальцах. От прикосновения Изуку низко застонал, замер, и Кацуки воспользовался заминкой, чтобы куснуть его за язык.
Он не стал любоваться работой, когда отстранился. Не стал давать ему возможность снова поцеловать себя. Не стал смотреть в глаза. Вжался в крепкое плечо лбом, ощутил жёсткость пластины, прикрывающей заменённую ключицу, и задвигал кулаком по длине ствола.
Поза Изуку была напряжённой. Он вжимался в Кацуки всем телом, но при этом всё равно держал себя немного на весу. Пальцы вцепились в постельное бельё, опасно натягивая складки пододеяльника, а сам он нависал над Кацуки громадой. Горячей, пылающей. Так открыто его желал.
Изуку слегка покачивал бёдрами навстречу кулаку. Пальцы Кацуки были мокрыми от того, сколько смазки из него текло. Это заставило его неловко хохотнуть, пробегая по головке подушечкой большого пальца.
— Совсем уже забыл, каково дрочется обычной рукой, а?
— Да, — непосредственность Изуку била под дых, особенно когда он так легко признавался в чём-то. Кацуки сглотнул, но не дал ему отстраниться, удерживая второй рукой на месте. Угрожающе, он вперил ногти в мякоть трапециевидной мышцы, приобнимая за плечи. Изуку понял и остался на месте, только сильнее толкнулся бёдрами, ненамеренно ударяясь о Кацуки. — Да-а-а, так хорошо, Каччан… Твои руки такие мягкие…
Кацуки хотел бы фыркнуть, хотел бы послать его подальше. Хотел бы хорошенько простебать. Но что-то в нём отчаянно этого не хотело. Он прикрыл глаза, втёрся лбом в ключицу, сминая лохматую чёлку, и мазнул по головке ногтем. Изуку звонко вскрикнул и выгнулся, упираясь в постель ступнями.
— Каччан!
Кацуки оскалился, улыбаясь и ускоряя движение рукой.
— Что, скотина, я всё ещё красивый за работой?
Изуку застонал в голос, протяжно и сладко. Его голос звенел, резонируя о хрупкие стенки черепа Кацуки, дробился в мозгах. Кацуки шумно выдохнул, поражённый откровенностью его удовольствия. Взгляд Изуку был пылающим, а за чернотой зрачков не было видно зелени радужек. Голос был похож на низкий рык:
— Всегда, Каччан. Ты прекрасен всегда.
Его руки переместились. Теперь он опирался локтями, а ладони его нежно, так нежно обнимали лицо Кацуки, держали его, пока он целовал его. Поцелуи Изуку были всё равно что соль или кислота в открытых ранах, а Кацуки весь был ими — открытыми ранами. Отчаянно, он льнул.
Одна ладонь Изуку переместилась вниз. Кацуки подумал, что чтобы освободиться, но быстро понял, что нет. С тихим "ты тоже" Изуку поместил оба их члена в плен его пальцев и стиснул кулак поверх, усиливая давление. Кацуки низко простонал ему в рот, и Изуку снова задрожал, глотая этот звук.
Воздух между ними был густым и насыщенным. Запах Изуку заострился, потяжелел. Он больше не пытался держаться на весу, доверившись Кацуки, его выдержке и границам дозволенного им. Обе его руки снова обнимали лицо Кацуки, а губы снова были на его губах — они целовались снова, и снова, и снова.
Кацуки задыхался. Изуку толкался в кулак, тёрся членом о его и вжимался мокрой головкой ему в низ живота, пачкая кожу смазкой. Его руки скользнули дальше, обняли под плечи и шею, став им подушкой. Пальцы зарылись в волосы, удерживая затылок, и Кацуки почувствовал себя маленьким в его объятиях, почувствовал себя защищённым и обожаемым.
От того, как нежно и трепетно Изуку касался его, ему было не по себе, и он хотел спрятаться, ранить побольнее, сбежать как можно дальше. И в то же время хотел большего. Хотел ещё.
Он его не любил, хотя, наверное, хотел бы. Он запретил себе. Он сказал ему "нет". Ему было больно.
Кончая, Изуку шептал его имя, как молитву, и смотрел так, будто боготворил. Он и правда боготворил. Кацуки был всем для него. Всем, но не до конца. Было что-то, кое-что, что было ещё более важным, от чего он не откажется, от чего Кацуки не сможет его заставить отказаться.
Кацуки понял: у них не было будущего. Никаких шансов.
Поцелуй показался ему горьким. Таким он, должно быть, и правда был. Отравленным.
Кончая следом, Кацуки думал: что, чёрт возьми, он делает?
