Необратимый процесс

      Он сидел за мастерской, в маленьком внутреннем дворике, всегда погружённом в полумрак. Солнце сюда попадало в лучшем случае только ранним-ранним утром и быстро убегало.       Кацуки сидел на низкой ступеньке и гладил кота. Кот был чёрным, у него было два хвоста. Мутации не были странными и встречались часто в их время — ещё бы… Столько дерьма улетало в воздух.       Как только небо ещё держалось.       В голове был туман, плотный и вязкий. Как образы в нём, снаружи всё менялось так же.       Вчера было холодно, сегодня терпимо. Кости ныли в преддверии ещё больших холодов. В животе клубком свернулась змея, скользкая, злая. Голод был, аппетита не было.       Около двух месяцев назад Кацуки впервые упал в обморок. Чуть раньше до этого он задумался над новыми причудами для Деку и начал проектирование, заказал пустышки для кистей, чтобы герой мог выстреливать чем-то, что теперь звал чёрными кнутами. Или плетями. Или ещё как там.       Ещё раньше, буквально за неделю, Деку попал в передрягу с заложниками и в итоге оказался у своего мастера в кресле с раскуроченным плечевым суставом.       Ему было больно. Кацуки было страшно.       Деку скрывал слёзы, потому что был сильным. Был героем номер один.       Кацуки был никем. Кацуки исчезал тише, чем исчезал Деку.       Он забывал.       Какое значение было в том уравнении, которое он решал с сыном Киришимы? Как он справился с задачей с перегревом двигателей для Старателя? Сколько нужно было держать тесто, чтобы выпечка получилась воздушной и лёгкой?       Сколько он всего потерял?       Глаза у кота были красные. Или так только казалось? Он ластился, хвосты извивались в воздухе. От него пахло огнём, хотя он не был обожжённым. Стоило почесать его под подбородком, и урчание стало громче.       Сколько настоящих костей осталось у Изуку? А органов?       Кацуки было плохо. Везде.       На шее горели следы от губ Деку там, где он целовал его вчера после операции. Операция не была серьёзной, но была в принципе. Всего лишь замена каких-то деталей, которым Кацуки никак не мог вспомнить названия. Он даже не был уверен в том, что правильно их присобачил, хотя руки его помнили, конечно. Даже почти не дрожали.       Кацуки было плохо, потому что его самого оставалось мало. Потому что у них с Деку не было шансов на хоть какую-то жизнь. Если они в этом мире были, как светлячки, то сам он, один, наверное, был вспышкой.       А что насчёт того, что было между ними? Или, точнее, могло бы быть, но так и не случилось? Малюсенькая искорка, тут же потухшая.       Никто даже не заметил.       Какого цвета была кисточка у кота в ухе? Были ли у него пятна на шкурке?       Руки Кацуки дрожали. Голова шла кругом. Он привалился к проходу плечом, пережидая дурноту.       Изуку сказал:       — У тебя так много синяков… Каччан, Киришима снова спаррингует с тобой?       Он улыбался. Его глаза сверкали. Кацуки не сказал ему, что уже лет сто как не появлялся в спортзале Киришимы. Он постоянно бился об углы в коридорах и края мебели, буквально сражался за себя с видимым, глубоко сидящим врагом.       Браслета тоже уже не было.       Следы от инъекций успели затянуться, пока Деку отсутствовал.       Бунтарь приходил к нему, проверял, приносил продукты, рубился в приставку в те дни, когда работа у Кацуки не шла, и говорил что-то. Что? Не получалось вспомнить. Кацуки помнил только ощущение раздражения в ответ на широкую клыкастую улыбку и громкий голос. Голова у него болела бесконечно.       Так или иначе... Рисунок, над которым они с Каминари работали, был закончен.       Денки утёр пот со лба тыльной стороной предплечья и гордо вскинул подбородок.       — Сколько я тебе должен? — Кацуки не хотел, но всё равно прозвучал устало. Золотые глаза уставились вопросительно. Это раздражало. — За помощь.       — Ты чего? — Денки звучал так, будто его это задело. Будто ему тут глупости какие-то говорили. Он тут же смягчился, как только заметил, как Кацуки поморщился от шума и злости. — Каччан, не занимайся ерундой, идёт? Мне от тебя ничего не надо. Ну. Или, если тебе так уж хочется, можешь отплатить ужином — я всё равно не успею ничего приготовить.       Он был умным, этот сукин сын. Быстро учился и легко подстраивался, мимикрировал всюду, где оказывался. Неудивительно, что Кацуки с ним было легко.       Даже когда Денки фоново шумел на кухне, пока Кацуки готовил на двоих, с ним не было напряжно. Он оставлял много пространства, воздух рядом с ним не был накалённым или тяжёлым. Он был естественным.       И многозначные взгляды, которые он кидал, когда думал, что незаметен, как ниндзя, тоже казались такими. Кацуки знал: Денки просто проверял, собирался ли он падать в обмороки или скрючиваться в судорогах, или заливать пол кровью, или отрезать себе руки кухонным ножом, чтобы его карри было посочнее.       Наутро Кацуки забыл почти обо всём, о чём они говорили. Едва ли он помнил и о том, что советовал Киришима, который был в курсе о судорогах и бессоннице. Никто из них не знал о них с Деку. Им и не нужно было.       Кацуки ждал, когда наступит утро, которым он не вспомнит о нём сам.       — Каччан, тебе не кажется, что что-то изменилось?       Изуку озадаченно хмурился, подпирая голову рукой. Он сидел у Кацуки в кухне, на дурацком угловом диване, между подушками которого всё так же можно было найти болты и гайки. На столе были разбросаны чертежи и вычисления, которыми Кацуки занимался даже сейчас, потому что ему казалось, что он уже был близко.       Раздражённо выдохнув, он поднял голову. Краем глаза он видел торчащий из-за уха стилус, который успел уже потерять и чуть-чуть взбеситься.       — Что.       Изуку неоднозначно повёл плечами. Взгляд блуждал по лицу Кацуки, ни на чём не задерживаясь.       — Не знаю, просто чувство такое, как будто что-то заканчивается. Приятное, да? — он улыбнулся и прикрыл глаза, опустив взгляд на ряды вычислений. — Не могу только понять. Похоже на скольжение. Такое… когда сидишь в кабинке на американских горках и не можешь остановить состав. Или как когда заканчивается детство, и ты идёшь в университет или на работу. Сегодня я его ощутил особенно чётко, как будто мне кто-то сказал об этом, и я наконец-то своими глазами увидел. Как думаешь, — он опустил обе руки на край стола и подался вперёд, его глаза блестели и улыбались, — это относится к нам как-то?       Кацуки подумал: сто пудов. А вслух сказал:       — Ты мешаешь мне работать, тупица.       Какое-то время в кухне было тихо, только шуршал карандаш по листам. А затем Изуку хмыкнул и ткнул кончиком пальца — боевая модель, он готов был сорваться с места в любой момент — в острые цифры, пляшущие по странице неразборчивыми плотными рядами.       — Каччан, а разве тут не ошибка? Мозг же начинает повреждаться при температуре выше 42 по Цельсию.       Кацуки пробежался по строчкам назад: решение сворачивалось, меньше строк, меньше ответов, головоломка росла, равно-равно-равно. С самого начала листа первозданная задача усмехнулась ему в лицо, и он медленно проследовал вслед за стрелочками и скобками.       Ответ и правда был другим. Откуда взялся этот?       Кацуки понял, что упустил из виду нечто важное. Если бы задрот не заметил, он бы…       Сколько лет было сынишке Киришимы? Как назывался салон Каминари? Сколько костей осталось у Изуку в теле?       Какого цвета были глаза у кота с двумя хвостами?       Вот так всё и будет. Его шансы и так было критически малы, он не мог ошибиться. У него была только одна попытка, и он её круто поганил.       — Всё в порядке? — пальцы Изуку были холодными и гладкими, с маленькими зазубринами, чтобы предметы не выскальзывали, и прижимались к скуле Кацуки ободряюще — как будто чтобы он не выскользнул тоже.       Кацуки ощутил себя жалким. Голова кружилась и была тугой. Лицо Изуку появилось в поле его расфокусированного зрения. Оно было тревожным, таким же стал и голос.       — Каччан?       Кацуки закрыл глаза, чтобы его не видеть.