Необратимый процесс

      Они были в мастерской Мэй, когда новости перешли из фона на передний план.       Кацуки не отрываясь работал с дырищей на внешней стороне предплечья Киришимы. Это ж сколько дури надо иметь, чтобы пробить его покрытие? Сам Эйджиро боли словно не чувствовал и копался в блогах, на которые был подписан. Мэй шумела в дальней части мастерской, опять возилась с взрывчаткой и экспериментировала с левитационными движками.       Девушка из новостей сказала:       — Только что стало известно, что герой номер один, Деку, был экстренно госпитализирован. По предварительным данным, ему требуется сложнейшая операция. Герой получил серьёзные травмы в ходе масштабной освободительной операции. Мы будем следить за информацией и держать вас в курсе событий.       Эйджиро отвернулся от экрана, в который всё это время пялился, и Кацуки ощутил его взгляд на себе. Ощутил и то, как, мать их, задрожали руки, но так и не понял, почему именно.       Одновременно с этим в нём цепочкой маленьких взрывов раскрылось столько всего: и раздражение, и страх, и обида, и злоба, и одиночество.       Он продолжал работу, но под настойчивым взглядом сосредоточиться было чертовски сложно. Кацуки коротко оскалился и посмотрел исподлобья, тут же сталкиваясь с беспокойством в чужих глазах.       — Чего?!       — Ничего, чувак, я просто подумал… Ну, знаешь. Он ведь твой клиент.       — И чё?       — Что ты, может, переживать за него будешь. Не поверю, что после всех тех усилий, которые ты прикладываешь, чтобы мы не помирали от пары шлепков, тебе плевать на то, что с нами происходит. И Мидория, — он кивнул на окно с новостями, которые никто уже не слушал, — твой друг, так? Ночует у тебя и всё такое. Часто к тебе заходит. Вы ведь и в Академии были близки.       — Он мне не друг, — уже не так злобно отозвался Кацуки и снова склонился над трубками и пружинами. — Он, чёрт возьми, дохрена проблемный и слишком много на себя берёт. Знаешь, что случается с муравьями, когда на них наступаешь?       Эйджиро смотрел непонимающе и насмешливо. Представлял в тупой башке судьбу муравьёв, наверное. Придурок. Кацуки специально ткнул пинцетом в нерв. Киришима вскрикнул и дёрнулся, чуть не слетев с кресла. Кацуки хмыкнул.       — Ты их давишь, дубина, — закончил он, возвышаясь над Бунтарём. Тот обиженно потирал предплечье, и Кацуки пришлось шлёпнуть его по руке, чтобы не мешал. — Не лезь, чтоб тебя.       — Мидория не муравей.       — Да как хочешь, мне плевать. Хоть таракан. Одна херня. — Кацуки тихо выдохнул и неожиданно для себя самого расслабился. Злобы больше не было, была только пустота. В последнее время всё чаще, как будто вместе со словами и событиями он забывал и само чувство. Эмоций чаще не было, чем было. — Всё это закончится тем, что его тоже раздавят. Всегда есть что-то, что сильнее него. Однажды тупица с этим встретится.       Киришима поёрзал в кресле, пока его не трогали, и затих. Погрыз губу — это было забавно: он не был человеком больше, но привычки его оставались исключительно человеческими. Кацуки отклонился на стуле, давая отдых спине, о котором даже не подозревал, что он нужен.       Эйджиро нахмурился и покосился на него. Совсем как во времена Академии. Его мимика нифига не изменилась и легко угадывалась даже сейчас.       — Думаешь, он проиграет?       Кацуки неопределённо повёл плечом. Устало прикрыл глаза. В висках долбило весь день, и виной тому был не ритмичный стук из далёкого угла мастерской, где Мэй сходила с ума, изредка жутко посмеиваясь и бубня, совсем как…       — Хах, думаю? Нихрена. Я это, чёрт его дери, знаю.       Кацуки был реалистом. Когда перед ним стояли варианты выбора, он обращался к тому, который будет наиболее практичным и в перспективе не оставит его с голой жопой.       Сейчас у него была хорошо оплачиваемая работа, которой он мог бы заниматься долго-долго-долго. Он понимал это тогда. Что жил ради того, чтобы жить, а не чтобы умирать. И что мастера делали работу ничуть не менее важную, чем герои, носящие их причуды. Он был горд, что так много героев обращались к нему за ремонтом, а потом и за обновками тоже. О нём знали.       Но Деку?       Деку был конченным. Он жил ради того, чтобы сдохнуть покрасивее. Его не волновали те, кто ждали его. Он больше заботился о тех, кого спасал, о людях, чьих имён не знал, а лиц было уже слишком много, чтобы помнить каждое.       Кацуки его не ждал. Деку возвращался — это ощущалось как отметка в школьном журнале, как галочка в пустой клетке напротив законченного дела. Над ним можно было экспериментировать, естественно, в рамках дозволенного. Но, когда он уходил, Кацуки не думал о том, конец это или нет. Не думал, что нужно его удержать.       Он думал о том, что нужно приготовить к следующему разу, какие инструменты понадобятся, чтобы починить этого идиота.       О том, чтобы его удержать, он думал только когда смотрел в расслабленно прикрытые изумрудные глаза.       Киришима остался ждать в кресле, хотя порывался подняться и проводить. Его забота душила, хоть и не была навязчивой. Тревожный взгляд жёг между лопаток, ввинчивался в живую плоть острой резьбой сверла. Кацуки чувствовал себя в этом фальшивом мире редчайшей диковинкой.       Холодная вода приятно обожгла виски, облизнула впадины глазниц. Кацуки погрузился в чувство, с которым капли щекотали кожу, срываясь с подбородка и кончика носа в раковину.       Мир менялся. Каждый день в нём кто-то рождался, кто-то умирал, поколения сменяли поколения, распускалась и опадала листва. Каждый день кто-то придумывал что-то новое, прыгал выше чужих голов, и вот у кого-то появлялась какая-то интересная, прикольная, не всегда полезная причуда.       Когда просто живёшь свою жизнь, о таких вещах не задумываешься. Чувство того, насколько вселенная необъятная, насколько время неподвластное, не касается тебя. Не хватает за руки и не держит на месте. Не схлопывается ловушкой над головой, не душит силками.       Смерть была. Она была повсюду. Деку был ею для себя. Кацуки носил свою в себе. Все они рождались уже заведомо мёртвыми, и даже миллионы новых причуд не могли спасти от этого.       Он посмотрел на размытое отражение. В замызганном зеркале юноша выглядел уставшим, выжатым и серым. Единственным ярким пятном были красные глаза, которые оттеняли синяки под ними. Кацуки провёл по знакомому сколу на раковине подушечками пальцев, но не ощутил его.       Всё менялось. Время шло: начиналось для одних, для других заканчивалось.       Сыну Киришимы было 6, его звали Рё — глаза у кота были красные — у Деку осталось 73 кости. Салон Каминари назывался "Заряд", боевой зал Эйджиро — "Плюс Ультра" — в честь девиза Академии. Всё было хорошо.       Кацуки иногда ничего не видел. В остальном видел, но не так хорошо, как раньше. И это тоже было чем-то новым.       Время шло вокруг него, как текли пески. Кацуки выключил воду, погасил свет и вернулся в мастерскую, вытираясь подолом футболки. Голова, до этого тугая от нерадужных мыслей, была теперь по-тупому пустой.       Хромированная рука Эйджиро коснулась тыльной стороны его запястья. Кацуки встретился с открытым взглядом почти на 100% киборга и не мог не видеть в нём того мальчишку, с которым сидел в одном классе и проходил через то ещё дерьмо.       — Порядок? — голос Эйджиро был низкий и тихий. Он искренне беспокоился, и почему-то в этот раз это не имело значения. Кацуки не стал его отталкивать. Вместо этого перехватил его руку и убрал от себя, слегка склоняя голову.       — Не рассыплюсь, пустоголовый. Давай уже заканчивать.       И они действительно были близки к окончанию работы, когда бесформенную болтовню на фоне прервало экстренным выпуском новостей. Девушка сообщила, что героя Деку прооперировали. Она сказала, что у него были несовместимые с жизнью травмы грудины, но теперь ему ничего не угрожало.       Киришима присвистнул, коротко хохотнул и встрепал дикую поросль алых волос на затылке.       — С ума сойти. Ему повезло выжить после такого-то ранения! Минус лёгкие и сердце, бро! А ведь говорили, что задание не сложное! Как думаешь, это была ловушка? Специально для героя номер один?       Кацуки смотрел в окошко трансляций, но взгляд его был расфокусированным. Он пытался заглянуть внутрь себя — и там было пусто. Чёрная комната, прямые углы, рассеянный и направленный луч света, чтобы не обманываться. Пустота была ещё более густой.       — Это оно, да? — Эйджиро чуть склонил голову, глядя на него. Его голос стал ниже. Как будто кто-то мог их услышать, а он не хотел этого. — На него наступили. Так ты говорил.       Кацуки фыркнул. Снова закрылся, поплотнее на этот раз. Наглухо.       — Ну и кто ему в этом виноват.       Больше он старался не отвлекаться, однако внимание плыло. Ему начало казаться, что в голове у него всё тоже обращалось слизью. В мыслях было скользко. Хотелось положить череп под пресс и дать расколоть его, как орех, чтобы вся та дрянь из него вытекла, и всё снова было хорошо. Чтобы хренова "сейчас размером в горошину, но очень быстро может стать больше" исчезла и не отравляла ему жизнь, не мешала быть собой.       Эйджиро издал короткий звук. Замычал или ещё что, хрен его разберёшь.       — Тут пишут, что операция по замене лёгких и сердца прошла успешно. Капец. — Киришима откинул голову назад, неловко сдвигаясь под руками Кацуки. — Он же скоро станет, как я, чувак. А ещё он руки расхерачил. Крепись. Блин, но сердце! Реально повезло выжить! Счастливчик!       Речь Киришимы не прекращалась, но превращалась в фоновый шум. Кацуки слышал его голос, но не понимал слов. Не мог разобрать их. Он чувствовал, как крепче стискивались силки у него вокруг горла. Во лбу и висках стало туго, а в лёгкой рабочей майке, которую он носил только лишь из уважения к Мэй, стало невыносимо жарко. Ткань прилипла к мокрой коже.       Эйджиро легко хлопнул его по плечу и ярко улыбнулся.       — Скоро вернётся! С таким сердцем точно дольше проживёт!       Опустив голову, Кацуки думал сразу о двух вещах: есть ли там ещё сердце? — и — хана красивому рисунку Каминари.       О том, вернётся ли Изуку к нему, он не думал.