Необратимый процесс

      Деку улыбался. Кацуки не улыбался в ответ.       Он ненавидел эту улыбку.       Они были в больнице, как в прошлый раз. Вокруг них были ублюдские белые стены, тесные коридоры не оставляли возможности занять более далёкую дистанцию. Кацуки уязвило то, что он в принципе нуждался в ней. Как будто придурок его пугал.       Тот был весь в бинтах — как всегда. Волосы топорщились в стороны, спадали на лоб и глаза, и иногда он их смахивал каким-то дурацким движением головы — как всегда. Руки, сложенные в бандаж, были без рисунка, над которым Кацуки работал вместе с Каминари столько времени — хах — как всегда, как всегда, как, блять, ёбаное всегда.       Кажется, этот круг пора было рвать в клочья, да?       — Каччан, — Деку склонил голову к плечу, глаза радостно и хитро сверкали, — что ты здесь делаешь?       Придурок думал, что он тут из-за него. Пришёл его встретить или ещё что.       Правда была в том, что Кацуки привезли сюда в карете скорой помощи с очередным приступом судорог ранним-ранним утром. Только что его наконец-то отпустили с просьбой подождать результаты, но он хотел домой.       Его не волновало, насколько неутешительными были прогнозы. Его волновало, сколько ещё работы предстояло.       Он не собирался останавливаться. Теперь уж точно.       Теперь тем более.       Скула болела после удара о пол. Он стоял слишком далеко от мест, за которые можно было схватиться, и никого не оказалось рядом. Башка раскалывалась и от этого, и от того, что в принципе в ней было слишком много всего, чего не должно было быть.       Кацуки видел надежду, сияющую в чужих глазах, и ему захотелось переломать ей крылья.       — Был у врача, — он сунул руки как можно глубже в карманы распахнутой куртки, под которой была только рабочая майка. Он видел, как глаза Деку, до этого разглядывающие его ключицы, поднялись, как немного сошлись к переносице брови.       — Что-то случилось?       Надежда напряглась, почувствовала опасность. Кацуки хмыкнул и решил, что ничего уже не терял, в принципе. Он остро усмехнулся.       — У меня прогрессирующая опухоль, — согнутые костяшки прижались к левому виску, а затем он скользнул кончиками пальцев чуть выше и обвёл затылочный бугор. Ему стало так спокойно. — Вот здесь. Скоро я перестану понимать, что ты говоришь, и совсем не буду тебя видеть. Наконец-то.       Прошло несколько секунд, прежде чем до Деку дошло. Глаза его широко распахнулись, а лицо вытянулось, враз побелев. Только то, что его руки были нерабочими, спасло Кацуки от стальной хватки.       — Подожди. Подожди, я не понимаю… У тебя… — Деку судорожно выдохнул, и Кацуки почувствовал это, да, почувствовал удовлетворение. Страх больше не был только его клеткой. Боль больше не была только его мучительницей. Деку мазнул по губам языком и заставил себя звучать ровнее. — У тебя рак?       Кацуки сощурился и широко улыбнулся.       У такого необычного него была совершенно обычная, злобная, блядская конвекситальная менингиома. Ему было больно, и от этого хотелось дьявольски хохотать во всё горло, чтобы все слышали.       — Быстро соображаешь, а? Мозги тоже заменили?       Предсказуемо, Деку моментально вызверился. Даже без рук он был пугающим, большим и сильным. Он наступал, а Кацуки не пытался отступать. Его пугал не этот человек, а то, что он в себе нёс. То безумие, которое ненавидел; то безумие, оказавшееся сильнее какого-то там Бакуго Кацуки.       — Каччан, это не смешно! Какая стадия? Что ещё можно сделать? Почему ты мне ничего не говорил?!       Кацуки смотрел на него спокойно. На мечущегося по узкому коридору мужчину, чьи волосы неконтролируемо торчали в стороны, а цвет лица становился близким к тому белому, каким были выкрашены стены. Хреновы стены давили. Кацуки хотелось уйти.       Люди косились на них, проходя мимо.       Он их всей душой ненавидел.       Деку уставился на него в ожидании. Он хотел ответов, хотел услышать правду. У Кацуки она была.       — Я и не собирался тебе рассказывать.       — Почему тогда рассказал? — голос Изуку скатился в шершавый сип, какой бывает, когда в горле туго. Он звучал сдавленно и был похож на рычание. Ему было больно.       Хорошо.       Кацуки дёрнул плечами. Ему было всё равно. Где-то там, под садистской удовлетворённостью, он оставался пустым. Всё это, весь этот разговор, все эти метания, ничто из этого не имело смысла.       — Хер знает. Захотел, чтобы ты почувствовал себя на моём месте, может.       — Брехня, — Деку ощерился. — Мне никогда не почувствовать того же. И тебе не почувствовать того, что чувствую я, — его голос постепенно становился ниже, и Кацуки склонил немного голову вперёд и вбок, прислушиваясь. Деку сглотнул, делая шаг ближе. — Потому что ты меня не любишь.       Так, у всего, что они знали, были свои имена. Всё, что с ними происходило. Всё, что могло бы произойти, но не произойдёт, потому что Кацуки не позволит. У всего этого было одно имя.       Он вскинул голову, уверенно встречая чужой взгляд. Отчаяние в нём казалось таким осязаемым, что можно было в него закутаться. Можно было почувствовать запах гниющих цветов и переломанных костей там, где он выдрал у надежды Изуку крылья.       Ему показалось, что он услышал, как крошился мир вокруг. Как капала не вода — кровь.       Ему было спокойно. В теле Изуку осталась 61 кость, считая позвоночник, кости черепа и таза.       Шансов не было. Кацуки любил машины, любил собирать протезы, ему нравились технологии, он был без ума от причуд. Но то, что не было живым, не могло говорить ему о любви и испытывать её.       Изуку здесь больше не было. Был только Деку. И сейчас эта разница чувствовалась.       — Не обманывайся. То, что ты чувствуешь, нихрена не любовь, — оказалось, это так легко говорить, когда не говоришь с кем-то настоящим. Кацуки захотелось смеяться. Он не позволил себе этого. Во рту стоял вкус солёной, солёной до ядовитой горечи крови.       — Каччан… Почему ты не сказал…       Если сердце и было, оно было сломано. Кацуки знал, что происходило со сломанными механизмами. Ему не хотелось ждать, когда он даст сбой, когда такт будет пропущен. Он стал тем, кто нажал на кнопку "стоп" и не стал нажимать на "плэй".       Он ощутил зудящее во внутренней стороне ладоней желание прикоснуться к чужой груди и почувствовать.       — То, что мы сходили на свидание и переспали, не делает нас парой. Я тебе ничего не должен, задрот, а ты ничего не должен мне. Это так не работает, чтоб тебя.       Деку — большой и широкоплечий, могущественный, даже — когда-то Изуку — сдулся, как шарик. Казался таким сломленным, переломанным, каким Кацуки никогда не хотел его видеть. Но сейчас нашёл это удовлетворительным, почему-то.       Если в нём и было что-то копошащееся и злобное, сейчас оно убаюкалось видом обескровленного Деку. Может, потому, что Кацуки был бедняжкой теперь.       Потому что теперь-то Деку думал о нём, да только это уже не было важным.       — Как же так…       — Жопой об косяк, — Кацуки слабо оскалился и махнул нервно рукой. — Иди, спасай мир, сдохни там. От меня отвали.       Деку был ранен его словами, Кацуки это видел. Они задели сильнее всего, весь этот разговор выпотрошил его, выбил дух из уютной колыбели искусственных рёбер. Как будто он на огромной скорости врезался в стену, и она оказалась настолько крепкой, что разбила его. Так ему и надо.       Если Деку и хотел сказать что-то, ему не дали. Медработница появилась в поле зрения Кацуки, выглянула из-за покатого плеча первого героя, и Кацуки направился к ней. Проходя мимо фальшивки, он никак его не коснулся, даже не взглянул.       — Мы ещё поговорим об этом, — прилетело в спину. — Я подожду тебя на выходе.       Кацуки не стал отвечать, хотя на кончике языка дребезжало готовое: "Не о чем нам говорить". Он проглотил колючий ком букв. Медработница ждала его у лифта в конце длинного коридора.       Кацуки встал рядом с ней, ощущая жар адского пламени, с которым взгляд изумрудных глаз цепко следил за ним. В кармане обнаружился нулевой накидной ключ. Его он сжал в пальцах, привычно утыкая кончик большого в круглый паз. Двери лифта разъехались; он пропустил женщину вперёд, она ненавязчиво улыбнулась и шагнула в кабину первая.       Её спина была узкой.       Всё было хорошо, всё было хорошо…       Всё было плохо.       Двери закрылись, а жалкое лицо Деку всё ещё маячило где-то в мыслях. Кацуки не хотел видеть его — ни таким, ни вообще. Он закрыл глаза.       Какая жалость, что тупые веснушки и умиротворённая, пылающая силой, насыщенная зелень чужих глаз отпечаталась у него на внутренней стороне век.