Необратимый процесс

      Иногда это ощущалось накатывающей волной. Закладывало уши, а внутри черепа как будто всё сводило судорогой. Кацуки пытался сопротивляться, но глаза закатывались, и он терял контроль над телом. Оно тоже сопротивлялось.       Иногда это ощущалось белым пламенем. Всё вокруг шипело и плавилось, а очагом был тот проклятый кулак боли в мозгах. Точно мираж, действительность стекала вниз, чернела и исчезала, и он исчезал вместе со всем миром. На самом же деле, он знал, он был единственным.       Иногда это ощущалось, как конец света. Как будто потушили свет или остановились разом все часы. Как будто он остался один.       На языке был вкус крови, тянул кончик и заставлял корень неметь. Кацуки опустошённо смотрел в потолок. Он был на полу, в затылке засела боль, которая разливалась по всему телу колючими вязкими волнами. Так, наверное, себя чувствуешь, когда оказываешься в лаве.       Сначала больно, потом холодно.       Потом тебя нет.       Мэй склонилась над ним, встревоженная, и он ощутил давление её ладони у себя на задней стороне шеи. Голос доносился издалека, туманно и размыто, а он не пытался вслушиваться. Медленно, его реальность снова загружалась, по пикселям всё вставало на свои места.       — Ты меня так напугал! — услышал он наконец и напрягся, усаживаясь. В голове ощущался звенящий раскол, и он схватился за виски, обхватил череп дрожащими ладонями. Мутило страшно. — Тебе напоминать об отдыхе?! Оттаскивать, как маленького?! Прекращай пытаться убиться в моей мастерской!       — Глубочайше, блять, извиняюсь.       Сил не было. Но Кацуки был упрямым достаточно, чтобы оттолкнуть руки, пытающиеся ему помочь.       Может, он и чувствовал, как сдавал, но сдаваться не собирался.       Тело было ещё слабым, пришлось всё равно держаться за Мэй, хотя это сильно не нравилось Кацуки. Он коротко зарычал, почувствовав плотность её пальцев вокруг локтя. Им он тоже, оказывается, хорошо приложился. Несколько пульсирующих лужиц боли обнаружилось ещё в некоторых местах тела — особенно там, где он заметно схуднул.       Он развернулся к столу, за которым работал, и замер. В дверях — огромных, высоких, крепких, которые не получалось открыть беззвучно — стоял Деку. Такой же большой, крепкий, с функционирующими руками и решительным взглядом. Деку тоже смотрел на него, только на него.       Слегка поморщившись от досады, Кацуки отвернулся и шмякнулся на стул.       — Мидория! — Мэй приветливо и светло улыбнулась герою, заметно оживляясь. О том, что она переживала, говорил только тон голоса, который был чуть более высоким, чем обычно. — Не думала увидеть тебя сегодня!       — Привет, Хацумэ, Каччан, — голос Деку был легче, чем казался, прозвучал ближе. Поразительно, что при всей его тяжести шаги всё равно оставались тихими, едва уловимыми. — Прости, Хацумэ, я не знал, что нужно было записываться.       — Не нужно было. Чем мы можем помочь?       — Я пришёл к своему мастеру, — Деку улыбнулся уже более явственно. Кацуки ощутил тесноту в собственном теле, зуд на коже, неприятное покалывание по спине, как будто всё его естество было против. Он не стал отрываться от микросхем, над которыми сидел вот уже вторые сутки.       Мэй понимающе кивнула, осуждающе покосилась на Кацуки, затем широко улыбнулась, показала большие пальцы и исчезла на своей половине рабочей зоны. Кацуки почувствовал себя кроликом, и это его взбесило. Злость была приятной. Она была знакомой и близкой. Он схватил её за хвост и не дал сбежать.       Деку выжидающе смотрел на него сверху. Мудак. Кацуки фыркнул, отмахиваясь, как от мухи.       — Я занят. Поработай с Мэй, у неё вон просто невероятно дохренища свободного времени.       — Ты мой мастер, — рука Деку тяжело легла на край стола, и Кацуки невольно скосил взгляд на массивы пластин, на грубое переплетение проводов. Работа не была аккуратной и искусной, было видно, что тут поработал другой механик. Ревность неприятно кольнула изнутри. — Ты говорил, что продолжишь заниматься моими протезами.       Кацуки откинул инструмент и раздражённо уставился на него. Ему до чёртиков надоело чувствовать себя тупым, жалким и слабаком, которым помыкали. Его раздражало, что этот идиот считал, будто в любое время суток ему были рады. Он ненавидел его слепой, глухой и лишённый всякого ума эгоизм.       — Ты совсем башкой думать разучился? Попробуй! Представь, сколько работы ты мне прибавишь, если я возьмусь за тебя сейчас. Эти протезы? — он грубо схватил свободную руку Деку и небрежно отшвырнул от себя подальше. Презрение отразилось в мимике и тоне голоса, сочащегося теперь ядом. — Говно полнейшее. Не знаю, где ты их нашёл, но лучшее, что ты, блять, можешь сделать, это раскрошить их в труху и похоронить на заднем дворе вместе с тем, что от тебя останется через неделю, если продолжишь их носить. Я к этому дерьму не притронусь. Мэй готова поработать с тобой, так что иди, блять, и работай с ней.       — Каччан, — Деку склонился ниже, нависая. Кацуки опасно оскалился, крепко сжал паяльник и приготовился использовать уже не на микросхеме. Голос тупицы-камикадзе звучал низко и тихо, но сам по себе он не был настроенным враждебно. — Я хочу, чтобы ты посмотрел, что с ними можно сделать. Тебе не нужно собирать их с нуля. Просто посмотри, как можно улучшить. Я не прошу большего. К тому же, — он склонился ещё чуть-чуть, и теперь даже можно было ощутить фантом его дыхания у себя на коже, — ты устал. Оторвись от работы, тебе нужен отдых.       Кацуки поднялся и сделал последний шаг вперёд, грубо вторгаясь в чужое личное пространство. Под его прямым и яростным взглядом Деку немного стушевался. Кацуки стало мерзко.       — Покажи мне, хренов ты мудак, где твоё мнение меня хоть раз ебало?       Тёплый выдох дрожаще коснулся лица Кацуки. Деку преклонил голову, но не отводил взгляда. Кацуки стиснул челюсти и сжал кулаки.       — Каччан, я не…       Только то, что Деку не ожидал от него нападок, позволило Кацуки оттолкнуть его от себя ударом в грудь.       — Ты меня не понял? Пошёл отсюда.       Деку посмотрел обиженно, как чёртова побитая псина, поджал упрямо губы и отступил. Кацуки не стал смотреть ему вслед. Ладонь его отчётливо запомнила твёрдость стальных рёбер, а он бы так хотел, чтобы в этот момент чувствительность в его руках вообще навсегда исчезла.       Он вернулся к работе, но мысли вертелись теперь вовсе не вокруг микросхем и проводов. Костяком занималась Мэй, он был сложнее, чем облицовка. А вот облицовка и немного начинки были любимой частью Кацуки. Этим он мог заниматься с закрытыми глазами напрочь лишившись памяти.       В этот раз что-то шло не так.       Он слышал, как зазвучал голос Деку, как Мэй ответила. Их разговоры были размытыми, каким бывало изображение вдалеке. Когда развивается близорукость, дальние предметы теряют очертания, становятся лишь фантомами. Такими же становились для Кацуки звуки, и чем дальше, тем сильнее.       Чёртов обморок всё испортил. Сам по себе он не был так опасен, сколько были опасны его спутники. Падая, Кацуки и правда сильно ударился головой. Чудо, что шею не свернул, хотя сейчас, косясь на твёрдый, заваленный всяким мусором пол, он не видел причин этому радоваться.       Он устало потёр виски, помассировал боковые стороны переносицы, вдавил костяшки в глазницы. На какое-то время боль приутихла, но, стоило убрать руки, начала накатывать снова. Это было просто тем, с чем теперь приходилось мириться. Ничего особенного.       — Да, это и правда его, — Деку неловко хохотнул, а Кацуки цокнул и притянул микросхему ближе, шлепком по кнопке включил настольный свет и поправил линзы. — Всемогущий подсказал его контакты, и господин Мирай любезно поделился со мной протезами, которые мастерил для него.       Мэй издала воодушевлённый возглас.       — Они больше похожи на прототипы! Господин Мирай равнялся на старые образцы, да? Так волнительно! Протезы специально для Всемогущего, должно быть, очень могущественные! Тяжело? Насколько? Уже чувствуешь, как спина отваливается?!       Деку глуповато рассмеялся. Кацуки стало дурно и тошно. Он не хотел этого слушать, но сучоныш как будто специально встал так, чтобы его было слышно.       — О да, они сильны, но с ними неудобно. Я потерял мобильность, которую давали протезы Каччана, поэтому и пришёл. Не хочу их сломать.       Блять.       Медленно, Кацуки отложил инструменты и поднялся. Некоторые из неудачных наработок требовали того, чтобы их хорошенько поколотили. За последнее время их накопилось достаточно, и теперь они ждали своего часа в переработке.       Даже от избиения этого мусора толку было больше, чем если раскрошить тупицу Деку в крошки и головёшки.       Шагая в переработку, он чувствовал пылающий взгляд, прикованный к нему. Мэй ещё что-то сказала, Деку ответил, а потом внезапно до Кацуки донеслось особенно чётко:       — Я хочу установить ещё одну причуду. Мне нужен острый слух, чтобы я мог слышать, что происходит. Как думаешь, сможешь сделать её для меня?       — Причуду острого слуха? Опасно, опасно, замена костей и мягких тканей, работа точная, очень близко к мозгу. Если что-то пойдёт не так…       — Хацумэ?       — Ха! Конечно!       И Кацуки… закрыл глаза, сжал кулаки, сделал глубокий вдох и медленный выдох. Нихрена это не помогало. Даже когда он столкнулся взглядом с зеленью упрямых глаз, даже когда схватил тупицу за ворот толстовки и дёрнул на себя, легче не стало.       — Ты совсем уже поехавший, а, Деку?! — Кацуки рычал, а ярость росла, росла и росла в нём, и ему хотелось крушить, хотелось взорвать идиота, хотелось разнести по камешкам всю чёртову мастерскую, все их с Мэй наработки. Хотелось размазать Деку ровным слоем по руинам, чтобы только он не занимался всей этой ерундой. — Ублюдок, тебя и так уже примочек больше, чем органов! Подумай хорошенько, к чему это, блять, приведёт!       Холодные пальцы безжизненным кольцом сцепились вокруг запястья, опасно сдавили. Кацуки стиснул кулак крепче, так, что затрещала ткань. Деку смотрел на него так же холодно, какой была сталь, из которой он теперь состоял больше, чем на половину.       — Ты уже за нас двоих всё подумал.       — Потому что у тебя не хватает на это винтиков, мать твою, — Кацуки зашипел, больно тыча в чужую грудину костяшками. Больно было только ему. Он не думал об этом. Внутри всё кипело от бессилия. — Даже такая мелкая причуда перегрузит твой жалкий мозг, и ты сдохнешь. Как насчёт того, чтобы ты перестал, блять, витать в облаках и начал работать своей тупой башкой?!       Хватка пальцев стала крепче, настолько, что пришлось разжать пальцы. Хоть и переполненный злобой и обидой, Деку не позволил себе причинить ему вреда больше, чем уже.       Этого хватило, чтобы убрать руку злого и удивлённого Кацуки прочь. Ладонь тут же обратилась в кулак и задрожала. Врезать хотелось безбожно.       Деку склонился к нему ближе. Заглянул в глаза, удерживая за запястье. Совсем не тот придурок, которого Кацуки знал.       — Я не буду тебе мешать, — слова были всё равно что щелчки метронома. Кацуки понял, что Деку от него закрылся. Захлопнулся. С коротким рыком, он вырвал руку из захвата и оскалился. Деку удовлетворённо хмыкнул и выпрямился. Глаза его тоже были холодными. — Не нужно за мной присматривать. Я могу решать сам, что мне надо.       Мэй ненавязчиво переминалась с ноги на ногу, стоя рядом. Кацуки кинул на неё последний взгляд, может, умоляя, а может, угрожая. А может, ничего из этого, может, просто показывая себя настоящим перед ней. Кацуки не знал. Он не хотел ничего из этого знать.       — Делай, блять, что хочешь. Никто тебя хоронить не будет. Иди и сдохни.       Он больше не мог видеть Деку. В нём созрело отвращение, выросло отторжение. Ему было больно, и страшно, и плохо, а он не мог понять, почему. Почему сраный выскочка делал это назло ему, почему манипулировал им, с чего вообще взял, что Кацуки не плевать на него. И почему Кацуки и правда было не плевать.       Он услышал за спиной:       — Посмотри всё же, что можно сделать, — и как Мэй согласно промычала. Кацуки знал, что она не станет. Знал, что Деку всё равно сделает то, что задумал.       Он не хотел его больше знать. И чувствовать всего этого тоже больше не хотел.       Но оно было.       И ему приходилось с этим жить.