Необратимый процесс

      Иногда случалось так, что принятые решения, которые ещё две минуты назад были окончательными, приходилось всё же менять. Как будто обваливался пол под ногами, хотя до этого казался прочнейшим.       Если пол не стеклянный, а под ним не острые скалы — считай, повезло. Можно даже называть тебя счастливчиком и похлопать по плечу.       По факту же, бред всё это.       Кацуки оттолкнулся от стола и прокатился на стуле немного назад. Откинулся на спинку и склонил голову к плечу, придирчиво осматривая плоды их с Мэй работы.       Последние тесты показали, что всё работало так, как надо.       Модель была сырой, откровенно говоря. Хотя в ней было всё необходимое для поддержания работы мозга, насыщения его кислородом и кровью. Были резервуары и трубки, прочный корпус, который должен был защитить всё самое важное. Был вековой источник питания, который отравлял бы живое, но не вредил неживому. Было тепло.       Мэй прижималась к его плечу своим, когда их первое роботизированное тело забирали. Кацуки молчал. Взгляд его был рассредоточенным. Его не волновала машина. Он провожал того, к кому она везла хрупкий груз…       В голове у него было пусто. Где-то в глубине билось только: двадцать три.       Двадцать три.       Столько костей осталось у Деку. Кости черепа. Всего остального больше не было.       Он почти не спал. Сны стали лишь обрывками того, что когда-то помогало находить ответы на вопросы и давало отдых. Теперь даже пытки были предпочтительнее. Во тьме не было ни спасения, ни минутного облегчения.       Там, по ту сторону век, его поджидали страхи и непролитые слёзы, от которых горели глаза. Кацуки воспалялся весь постепенно, болел и хотел вылезти из собственного тела.       Бесконечно, он думал о том, как теперь будет чувствовать себя Деку. Каково будет ему, когда он проснётся. Он ведь проснётся?        Он почти не ел. Еда лезла обратно, да даже без неё его всё равно постоянно рвало. Желудок как будто выворачивался, снова и снова, и снова, и снова. Очередной механизм был сломан.       Эйджиро или Денки приходили каждый день и приносили с собой протеин в большом стакане с шейкером, чтобы встряхивать содержимое. Они старались, подбирали вкусы и дозировки, наверняка что-то ещё добавляли. Кацуки выпивал половину, остальное отправлялось в унитаз вслед за блевотой и едкой желчью.       Подключичный катетер Изуку не имел значения. Подключичный катетер Кацуки — тоже.       Его руки дрожали. Ими он касался холодного, серого, безжизненного лица.       Изуку пережил операцию. Чудовищная трагедия. Кацуки смотрел на него, на закрытые глаза и покрытые корками губы, выцветшие веснушки и блеклые шрамы, и думал: лучше бы не переживал. Лучше бы никогда не просыпался. Что это была за жизнь?       Изуку проснулся, конечно же. Был благодарен за помощь, извинился перед Кацуки за всё то, что наговорил, за заносчивость и эгоизм. Глупо смеялся, чуть не заехав себе по роже роботизированной рукой в попытке потрепать волосы. Волос почти не было — хорошенько подпалило. Они отрастут, конечно, хотя проплешины наверняка останутся.       Он восхищался телом, что для него собрали Мэй и Кацуки; а ведь он был свидетелем этого процесса в те моменты, когда приходил. Хотя и не знал о нём.       Каждый день тренировался, постепенно привыкал к нему. Шаг за шагом возвращал суетливую манеру передвижений и размахивания руками, позы для сидения и сна. Снова сжимал подбородок и нижнюю губу, когда глубоко о чём-то думал.       И плакал. Кацуки делал вид, что не слышал этого. Он знал, что Изуку сожалел. Изуку знал, что он не спал.       За окном начинало светать раньше, а темнеть позже. Солнце грело теплее, ветер был мягче. Потихоньку, зима отступала. Дни становились приятнее, окна были открыты постоянно.       Одним из таких дней Изуку сказал:       — Я благодарен тебе за то, что ты здесь. — Неживая — мёртвая — рука скользнула по простыне в сторону Кацуки, но так и осталась на краю кровати. Больше не двигалась. Изуку слабо улыбнулся. В глазах у него была боль, которую он хотел спрятать, и, может, у него получилось бы, но Кацуки знал её в лицо. Знал все её имена. — Спасибо, Каччан. Правда. Я это очень ценю.       Кацуки думал только о том, как неестественно теперь звучал его голос. Каким он был ужасным.       Он сидел в кресле, укрытый одеялом, от которого не пахло ничем, кроме порошка и совсем-совсем-совсем чуть-чуть родным, характерным для Изуку запахом. Всё правильно… ведь Изуку больше не испытывал ни холода, ни жары, ни жажды.       Мертвец с живой головой. Щенок, пришитый к телу взрослой собаки известным учёным.       Кацуки смотрел на его тело, на чудо инженерии, замысловатое и практичное переплетение стальных пластин, более мобильных шарниров и прочных проводов. А видел только торчащее наружу мясо, выкорчеванные кости, гниющую плоть. Видел кровь, сочащуюся из ран, которых больше не было, но о которых помнил.       Изуку улыбался — жизни в этом тоже не было. Ни капельки не осталось.       Кацуки закрыл глаза, чтобы его не видеть. Просто не мог.       — Мне пора возвращаться.       — Почему? — Изуку позволил себе это, тоску какую-то и мольбу, но взял себя в руки тут же. — Точно, у тебя же работы… Прости, что отвлёк тебя, Каччан. Мне очень жаль.       — Если бы я не пришёл, они рано или поздно точно бы всё запороли, — Кацуки хмыкнул. Идти и правда нужно было, однако он не спешил покидать неудобное, накопившее его тепло кресло. — Эти безрукие…        Он тут горло чуть не порвал, пока со всеми спорил. Вспоминать было весело.       Изуку коротко засмеялся и опустил голову. Пальцы нервно перебирали складки сорочки, накинутой просто так, чтобы никого не смущать. Больше его тело не имело никаких половых признаков. Пус-тыш-ка.       Кацуки беззвучно вздохнул и угнездился поудобнее, сильнее сползая вниз.       — Твоё тело пробный вариант. У нас не было возможности протестить его на ком-то ещё, — заговорил он, а когда поймал себя на этом, не стал тормозить. Ему нужно было выговориться. Он видел, что Изуку нужно было услышать. — Было очень много рисков, но результат оказался лучше, чем мы ожидали.       Изуку посмотрел на него так, как смотрят на рассвет. С воодушевлением и благоговением. Кацуки было бы тепло, если бы не было так пусто. И горько.       — Всё так сложилось, до сих пор не могу поверить, — плечи Деку дрогнули, когда он издал неслышный смешок. — Я ошибся, так глупо… И это привело к тому, что чуть не погиб. Если бы не вы… — он шумно вздохнул — это было жутко. Ему не нужно было дышать. — Столько людей участвовало в моём спасении, мне так стыдно за это. Но знаешь, что я думаю? Что это настоящее чудо, Каччан. То, что вы сотворили.       — Это не какое-то там чудо, тупица. — Кацуки усмехнулся. Злости больше не было. Снова. Ничего не было. — Я знал, что так будет. Мы подготовились.       — Знал?       — У тебя ж мозгов не осталось. Столько по башке получал.       Он невесело хохотнул, а в голове у него крутилось: "Теперь тебе только башку и осталось беречь. Больше ничего нет".       Всё казалось таким странным и неестественным. Рассеянный свет заполнял палату сквозь покачивающиеся полоски жалюзи. Тени танцевали на белых стенах, которые хотелось перекрасить. Несколько горшков с цветами, не вызывающими аллергии, зеленили углы, были единственными контрастными пятнами в этом сводящем с ума коробе.       Изуку сидел на кровати и реагировал, что-то даже делал. По одну сторону от него была тумбочка с наполненным водой графином и стакан; принесённый Ураракой букет полевых цветов в ещё одном стакане стоял там же. По другую — стойка капельницы, которая больше не была нужна.       Кацуки смотрел на него и не видел. Смотрел на него, выжившего и говорящего с ним, но не мог осознать, что это и правда был Изуку.       Ему казалось, что всё было не по-настоящему. Что придурок не справился. Что его тут не было. Что тут было что угодно, но только не он.       Он не мог узнать в этом существе человека, с которым ходил в детский сад, играл в снежки и баскетбол, ел на скорость мороженое, лепил страшных снеговиков, смотрел на сакуру и яблони, взрослел и поступил в Академию, где клепали самоубийц и их помощников.       Он был виновен в том, что Изуку не осталось.       Во рту больше не было горько. Кацуки чувствовал, что был на грани, и хотел за неё шагнуть. Он стянул с себя одеяло и небрежно сложил его, но отдавать не спешил. Вцепился в него пальцами.       Изуку смотрел с интересом, и только это делало его каким-то чуть более настоящим, что ли. Кацуки обнаружил, что ему гораздо легче стало говорить с ним. Он знал, почему так было.       — Мы работаем над новым телом, — он вздохнул свободнее и выпрямился. — В этот раз для меня. Так что придётся тебе походить с этим дерьмом, пока я не вернусь в строй.       Изуку неловко вскочил с кровати и схватил его за руки. Глаза — зелёные, дикие — блестели, а рот широко улыбался.       — Каччан! Это же замечательно! Ой, только подумай! Подумай! Ты же теперь сможешь сделать себе причуду взрывов, как и хотел! Вау, это будет так круто!       Он был бледен, в нём было мало крови. Находился так близко, что можно было чётко услышать запах медикаментов, которые ему вкалывали, чтобы избежать отторжения и поддерживать остатки жизни. Грубый шов на шее между органикой и механикой бросался в глаза слишком явно.       Кацуки захотел отвернуться, закрыть глаза, только бы не видеть его. Но не смог.       Вместо этого просто опустил взгляд. Сквозь сорочку тут просвечивало ядро. Та малая крупица, которая заставляла все эти процессы в теле Изуку происходить. Механизм работал, но однажды…       Он хотел думать, что задрот сам понимал это.       Он хотел знать, почему даже сейчас тот продолжал думать о причудах, когда сама его жизнь была сплошной причудой. Грёбаное, мать его, чудо — вот что им было, вот чем она была.       Он выдавил усмешку и посмотрел на замену задрота с прищуром — вот чем был он.       — Постарайся, мать твою, не доставлять нам проблем хотя бы пока я не буду в состоянии снова тебя отмудохать, понял? Потом сразимся на равных, и я самолично отправлю тебя в ад.       Изуку засмеялся. Так открыто и легко, с водянистой ноткой, которая бывает, когда хочешь плакать. В нём были эмоции, но чем он их испытывал, Кацуки не знал. Ни сердца, ни души он в его теле так и не нашёл.       Хватка на руках стала чуть крепче, но тут же ослабла. Гладкие пальцы ласково огладили запястья Кацуки, скользнули по кистям, коснулись кончиков его пальцев. Кацуки сунул руки в карманы.       Изуку печально улыбнулся. Внутри своих мыслей, глубоко под рёбрами, Кацуки его уже похоронил.       — Буду ждать с нетерпением.       Кацуки хмыкнул.       В этот момент он ярко и чётко почувствовал, что для Изуку всё и правда было кончено.       Для них двоих.