Необратимый процесс

      Снова шёл снег.       В комнате было прохладно. Потолок был нерушимой громадой, нависал над головой бездвижно и надёжно, но хоть Кацуки это и знал, ему казалось, что стены качались.       Он лежал, а его всё равно тошнило.       Идти до ванной было недалеко, но сил в нём не было. Он почти не ел в последнее время, подключичка мало помогала. Он чувствовал, что здорово сдавал.       В те ночи, когда сна не было, он работал на износ, старался сделать как можно больше, и Мэй, о, Мэй, она подстраивалась под его бешеный ритм, не желая оставлять одного. В жизни Кацуки появился ещё один друг, и, несмотря на всё, он был благодарен ей.       Он сделал медленный выдох и осторожно перекатился на край кровати, вцепился в него непослушными пальцами. Желчь пузырилась на языке, слёзы превратились в разбитые кляксы на полу. Кацуки бессильно застонал и уронил голову, и боль взорвалась в лобной доле с новой силой.       Тихие шаги скользнули по коридору. Эйджиро опустился рядом с кроватью, минуя небольшую лужицу желудочного сока и желтоватой пены, и придержал Кацуки за плечи.       — Я здесь, всё хорошо, — он шептал, а Кацуки слышал только бережную интонацию. Голос Эйджиро дрожал, хотя он и пытался быть сильным.       Руки его были жёсткими, но касались почти трепетно. Кацуки утёр рот тыльной стороной ладони и устало вздохнул. Эйджиро ещё что-то говорил — он уже не слушал. Ничто не было хорошо.       За окном занимался рассвет. Он подумал почему-то про горы. Там, если забраться достаточно высоко, можно было увидеть солнце первым. Оно разливалось по миру мягким, тёплым золотом, поначалу холодное, затем всё горячее. Переход от одного состояния к другому был нежным, его Кацуки любил больше всего.       Он скучал по этому теплу сейчас. Он не был настолько слабым, чтобы ему была нужна сиделка, тем более в лице Киришимы, но участившиеся судороги с обмороками и без того вынуждали друзей присматривать за ним.       Он уже четырежды чуть не откусил себе язык, дважды чуть не свалился с лестницы, а один раз им пришлось искать его по всей мастерской. Они нашли его под столом свернувшимся в калачик и дрожащим.       Эйджиро рассказал об этом вскользь, но Кацуки вряд ли сможет когда-то забыть ужас в его глазах. Даже описывая это и глуповато посмеиваясь, Эйджиро смотрел на него так, будто он мог в любой момент исчезнуть.       Сидя на кухне, Кацуки наблюдал за ним из-под ресниц. Есть не хотелось, вообще ничего не хотелось. Кацуки чувствовал опустошение. Даже там, где была ярость когда-то и ревность к личному пространству, сейчас было тихо.       Эта тишина становилась привычной, хотя жутко напоминала дыру. Кацуки в неё падал. Должен ли он был ещё сопротивляться?       Опухоль выросла и пустила корешки. Теперь он ощущал её постоянно. Она была слишком крупная и давила в участки мозга, отвечающие за восприятие реальности.       Он падал в обмороки, терял слова одно за другим и предпочитал молчать. Всё чаще чужая речь была ему непонятна, больше похожа на неразборчивый шум. Частично он утратил острое зрение, один глаз практически ничего не видел. Страдала символическая память. Гиппокамп оказывался в тисках.       Кацуки забывал себя.       Он часто впадал в состояния, когда видел прошлое: оно проходило сквозь его голову мгновением, хотя он видел недели, месяцы страданий и мучений — своих собственных и тех, которым подвергал Изуку. Видения всех тех школьных дней сумбурной кучкой проходили через него, как через кольцо, как через игольное ушко. А приходя в себя, он обнаруживал в своих руках инструменты и возвращался к работе.       Он никому не говорил о том, что видел. Не говорил о жутких ранах на теле Деку — единственное, чего он не мог забыть, выпутываясь из редких снов. Все они становились яркими и насыщенными, лишёнными смысла, и очень пугающими. Даже просыпаясь, он не чувствовал себя отдохнувшим. Ему не становилось лучше.       Одним из дней он упал по пути в мастерскую, а открыл глаза в больничной палате. Из окна дул весенний ветер, было теплее, чем обещали в прогнозе. Потепление было катастрофой для мира, ожидаемой, впрочем.       Кацуки подумал: здорово, он сгорит вместе со мной.       Мужчина в возрасте, его доктор, долго листал историю болезни и листы с анализами, заставил сделать МРТ в очередной раз. Он долго подбирал слова, а Кацуки не огрызался только лишь потому, что не смог бы. Язык плохо слушался; он мог забыть даже слово "кружка", потом вспомнить, но уже не нуждаться в этом.       Речь доктора была бесформенной и монотонной, прерывалась отступлениями, вздохами и сожалением. Кацуки услышал "по всему телу" и "мне жаль" сразу следом — и внезапно успокоился. Он вдруг понял, что ему было плевать.       На коленях у него сидел чёрный кот. У кота было два хвоста, красные глаза и какая-то кисточка в левом ухе, что-то вроде бирки или ещё чего-то такого. Кот был слегка мутировавшим и казался знакомым. Кацуки почесал его под подбородком и спрятал под курткой.       У выхода ждал Деку. Кацуки не сказал ему ни слова. Он никогда не разговаривал с машинами, которые мастерил. У машин был характер, была история, но не было ни души, ни сердца. Деку свои подарил миру, а Кацуки не оставил ничего, кроме фантома воспоминаний — несколько горячих, переполненных поцелуев во тьме ночи.       Когда это случилось?       Киришима сгрёб его в охапку сразу, как только увидел. Он был таким напуганным, непохожим на себя. Сказал, что Рё тоже испугался, когда нашёл его по пути в школу. Неловко пошутил. Удивлённо посмотрел на кота, клыкасто улыбнулся и пообещал присмотреть. Кацуки хмыкнул.       — Я сам за ним присмотрю, дубина, — и в этот раз даже не забыл ни слова.       Эйджиро всё ещё улыбался, но улыбка его блекла. Кацуки отвернулся от него и исчез в доме.       Этим днём ему захотелось чего-нибудь простого. Он налил коту молока в одну из любимых тарелок, потрогал кисточку в его ухе, погладил за хрящом. Дождался, пока вскипит чайник, налил кипяток в кружку, где уже ждал растворимый кофе, и немного пролил на руку. Он почти ничего не почувствовал.       Кожа покраснела и пузырилась, а Кацуки смотрел на неё, грубую от работы, шершавую, потрескавшуюся, и не узнавал. Страх поднялся из самых его глубин, поднялся и захватил с головой, напал из-за спины. Кацуки опустился на пол и внезапно так легко позволил себе слёзы.       Плечо Деку было под его щекой, когда он открыл глаза. Рука Эйджиро мягко гладила между лопаток, а кот сидел рядом, прижимался угольно-чёрным боком, слегка навалившись. Кацуки читал когда-то, что так животные проявляли доверие. Или привязанность? Или речь шла о любви?       Он коснулся шерсти пальцами. Тогда же заметил обёрнутое вокруг кисти полотенце.       — Кацуки, ты в порядке? — Эйджиро появился в поле зрения и заглянул в глаза. В собственных у него было смятение.       Кацуки был вновь опустошён, но вместе с тем с удивлением обнаружил у себя стремление. Что-то в глубине него тлело, не потухло полностью. Он взялся за это чувство, накрыл ладонями маленькие угольки и аккуратно раздул. Это было пламя, и он хотел, чтобы оно горело.       Он хмыкнул и выпрямился, освобождаясь из кольца стальных рук. Деку склонил голову, заглядывая ему в лицо, а Кацуки накрыл его глаза ладонью и слабо толкнул. Сморщил недовольно нос, прикидывая презрение.       — Я что, по-вашему, дебилы, совсем уже спёкся? — он слабо оскалился и поразился тому, как Эйджиро моментально воспрял духом. Ухмылка растянула губы сама. За окном была весна, и Кацуки почувствовал её в себе. — Деку вон сколько ревел и не сдох. А я тем более от такого не помру.       — Каччан, мы не об этом…       — Умойтесь, а. Смотреть на вас тошно.       Эйджиро засмеялся. Тише, чем Кацуки помнил.       Пальцы Деку аккуратно обхватили его ладонь, когда он попытался отстранить её от лица. Кацуки позволил ему это, расслабленно наблюдая, как робко зелёные глаза уставились на него. Хватка стала чуть крепче, но не причиняла боли.       — Каччан, а что за кот?       Кацуки фыркнул и посмотрел вниз. Красные глаза смотрели на него в ответ слишком умно как для кота. Кацуки усмехнулся своему новому другу.       — Будет меня тут ждать. А вы валите. У меня дел по горло.       Через полчаса он держал в руках телефон. Всё это время Мэй работала одна. Кацуки думал, что она, должно быть, была выжата. Но, когда она ответила, музыка с того конца оглушительно разлилась в этом. Мэй смеялась.       Она сказала, что очень рада была его слышать, и бодро пообещала, что уже почти-почти всё готово.       Кацуки чувствовал себя так же. Оставались только некоторые детали, которыми нужно было озаботиться уже давно.       Кацуки уставился в глазок камеры, что стояла перед ним на штативе. Он был в своей маленькой, родной мастерской, которая сегодня и последние несколько недель была закрыта. Этот факт делал ему больно, он почти слышал, как всё более и более пустым становился его кошелёк, но…       Ладно. Он бодрил себя мыслью, что после того, как всё закончится, он сможет заработать ещё больше.       — Эй, ублюдок, меня зовут Бакуго Кацуки, — он ухмыльнулся красному огоньку и почувствовал, как расслаблялся. — Если всё будет хорошо, тебе не придётся смотреть эту херню. Выключай и вали нахрен. Если же нет, наберись, блять, терпения и не вздумай ныть. Моё имя — первое, что тебе нужно знать. Второе…       На кончике языка вертелось слишком много того, что он хотел сказать. И он позволил себе.       Кот тихо мурлыкал у него на коленях.