25 кадр

Андрей делает затяжку за затяжкой с видом заправского курильщика. Как только бороду не сжег? Соня стоит чуть поодаль — она чувствительна к запахам и не переносит конкретный: от табачного дыма. Терпит курение Андрея, потому что любит. Исключительно поэтому. Она бросила курить около 3 лет назад, Андрей говорит, что с тех пор она не выносит эту вонь. Аурель, по правде, до сих пор считает это блажью. Ну не может у бывшего курильщика быть настолько сильное отторжение к обычному запаху прокуренной одежды.  Взгляд не держится на Лёше, однако Аурель все же цепляется им за то, как быстро он уходит. Мат себе под нос, не докуренная сигарета.  — Может, догнать его? — спрашивает Аурель, теряя всякую расстановку. Он слегка наклоняется в сторону двери телом.  Соня отсекает порыв, бросая короткое:  — Не стоит, — у Сони голос с тонкой хрипотцой, совсем не звонкий. По ней, этой хрипотце, слышно, что она много курила раньше. — Он уходил очень напряженным. В французском есть хорошее слово: «tendu». Натянутый, накаленный в переводе. — Да он себе рубашку прожег, вот и бесится, Сонь, — Андрей отходит к урне, а возвращаясь добавляет: — Эй, а ты не кисни. Не связано это с тобой. Догоняй, но мне кажется, это не особо имеет смысл. Через пару минут перерыв закончится. А вы все равно вместе живете, дома и поговорите, как ты хотел.   — Точно, — чуть улыбаясь узким, бледным ртом, соглашается Соня.  Светло-каштановые волосы Андрея забраны пучок. В кривой, низкий пучок. Небрежно оставленные пряди челки колышет ветер. На нём что-то нейтральных тонов, серо-зелено-бежевая гамма в одежде ему к лицу. Периодически Андрей появляется в баре в затертой клетчатой красно-черной рубашке. Соня тихо ненавидит её.  Сонин гардероб, по его памяти, делится на два: первый — наряды для выходов в бар; второй — классические брюки и рубашки, юбки-карандаш и обилие дорогой ювелирки. Соня любит юбки, это заметно даже по тому, какую одежду она выбирает на выступления. И пускай здесь она выпячивает гранж, ей ближе классика.  Они хорошо смотрятся вместе, гармоничны даже внешне: она хрупкая, невысокая, он же крепкий, плечистый, довольно высокий. Их стили ловко дополняют друг друга, сочетаются. — А вы, сводники, женится еще не надумали?  — Может быть, может быть, — Курбский расплывается в загадочной улыбке, ловя подошедшую скрипачку за талию. Быстро целует её в высокую переносицу, а затем и в острый кончик носа.  — Думаешь, мне пойдет свадебное платье? — осторожно спрашивает Соня, мягко выкручиваясь из рук барабанщика.  — Мы не узнаем, пока не проверим, мышка. 

__

Привычный чих едва преодолевшего порог Ауреля выводит из прострации и напоминает про разговор. — О чем ты хотел поговорить? — первый вопрос, слетающий с губ после хлопка входной двери.  — А есть предположения? — интонация Ауреля мягкая и неторопливая, вкрадчивая. — Есть, — но я не хочу делиться ими, зная, что могу ошибаться. Лёша хмурит светлые брови и прищуривает глаза, перекрещивает руки в районе груди.  Красные очки ложатся на узкий сервант линзами вверх. Гитарный чехол соскальзывает с плеч на паркет. Гитара внутри не дает ему завалиться набок. На полу оказывается и пакет из аптеки, внутри которого, приглядевшись, Лёша замечает упаковку пластырей и марлевых бинтов. И, прекрасно понимая, зачем Аурель их купил, не сдерживает улыбки. Подобная забота веселит, вгоняет в недоумение и немного умиляет. Она неряшливая, неловкая, но все-таки приятная.  Пальцы побаливают, кровоточит всего один и тот не сильно. Черный лак на ногтях совсем облез. — О нас. Я хотел поговорить о нас. Мы можем?  — Можем.  — Лёш, извини за сегодняшнее.  — Ты о чем?  — В баре я заставил тебя изрядно понервничать. У тебя глаза забегали, ты побледнел. Короче, да, прости за это. И разговор, он должен был случиться намного раньше, но по-началу я боялся твоей реакции и не мог решиться. Ты мне… нравишься? — выходит вопросительно или просто неуверенно. — Блять, Боже, «нравишься» такое дурацкое слово.  — Несерьезное, да. Как в детстве, когда мне на ромашке гадали.  — Дружил с девчонками в детстве?  — С одной девчонкой, — в глазах Ауреля поблескивает замешательство. — С Ирой. Мы с первого класса общаемся. Но не прыгай с темы на тему. Тебе страшно, я понимаю. А мне нужно время.  — На что?  — На мысли. О нас, о тебе. Я не знаю, что чувствую и не хочу пороть горячку.  Аурель мнется, его обувь неприлично громко скрипит по паркету.  — Люблю когда ты красишься, — щеки воспламеняются от простого комплимента, начинают гореть с какой-то бредовой силой. Аурель тихо посмеивается, отходя чуть в сторону. — Вот. Ты покраснел.  И что это доказывает? — Мы зашли в помещение с холодной улицы, — невнятно бурчит Лёша. — Это естественно.  — Лёш.  — Я не знаю, что чувствую, — повторяет он. — Ничего не могу обещать, понимаешь?  — Это не важно. Мне не надо ничего обещать. Не сейчас. Нам не обязательно решать все сразу. Ты боишься. Но я только хочу понять, чего именно. Осуждения? Чувств? — Лёша молчит, отводит взгляд. На полу — высохшие грязные следы. Он чувствует внезапное прикосновение к лицу и фокусирует внимание обратно на Ауреле. — Меня?  Что за бред? Осуждения, чувств — пускай, но явно не его. Какое-то пошлое, затертое до дыр клише из романтических комедий. Интересно, Каспаров по ним флиртовать учился? Чем дольше он над этим думает, тем дальше уплывает в свои мысли.  Ауреля невозможно бояться всерьез. Да он плюшевый что на вид, что на характер. К нему тянутся даже дети, а они обычно чувствуют гнилых людей и обходят их стороной. Несмотря на это, носит он в основном цвет крови и огня, цвет-предупреждение, невербальный сигнал запрета. Хотя, стоит признать, ему идет, особенно в комбинации с белым, как сегодня. Светлые брюки, ярко-красные конверсы и дурацкая просторная футболка с бордовыми узорами и обилием украшений сверху. Рука на его лице теплая, она сползает по щеке змеей и бескостно обхватывает подбородок. От неё пахнет табаком и металлом. Зависший на время, он вдруг отмирает ни то от запаха, ни то от самого этого прикосновения. Делается до странного нервно. Под ребрами болит от быстрого темпа сердца. Горло горит, на языке появляется едкий, кисловатый привкус. В ушах адреналином гулко стучит кровь.  Сейчас он может поцеловать Каспарова без последствий, чтобы разобраться в чувствах. Почему нет?  Потому что это странно. Сам не до конца понимая, чего хочет, Лёша сипым и севшим голосом мямлит:  — Будет странно, если мы сейчас поцелуемся, но мне интересно.  Губы сжимаются на губах. Горячий язык с резким вкусом сигаретного дыма вжимается в рот. Он позволяет. И расслабляется под рукой, осевшей на плече, закрепившейся на нём.  Аурель, быстро приникнувший к губам и самостоятельно инициировавший поцелуй, не менее резко отстраняется. Убирает теплую ладонь с плеча и отходит на полшага назад. Снова этот скрип половиц, напоминающий Сонину расстроенную скрипку. Аурель нервничает, как и всегда при около романтических взаимодействиях. У него раскраснелись щеки. Может, Аверьянову кажется? На оранжевом свету прихожей любые тени можно принять за розовинку. Лицо усеяно мелкими родинками: одна в районе правой скулы, две на щеке чуть ниже левого глаза и на подбородке. Лёша не успевает рассмотреть, его прерывают. — «Интересно»? — еще и дразнит, гад. — Что ты имел в виду под «мне интересно»? — улыбается с хитрецой и прищуром. Руки не напряжены, но дрожат. Он уже не выглядит волнующимся, это нечто другое. Игривость?  — Мне стало интересно, как бы ощущался поцелуй с тобой. Правда, знаешь, говорят, что целоваться с курящей девушкой, все равно, что облизывать пепельницу. Я пепельницу никогда не облизывал, да и ты на девушку не тянешь, так что мне понравилось. Дурацкая шутка. Но человек напротив него мягко улыбается. И не вымученно, не натужно, а вроде даже искренне. С Лёшиной реакции веселится. Улыбаясь, Аурель похож на кота. Довольного, сытого, с какой-нибудь донельзя странной расцветкой.  — Это можно перевернуть, ты ведь понимаешь? Я могу сказать то же самое про тебя, и эта фраза даже больше применима к тебе. Но я приму за комплимент, — и проглочу твой яд. — Скорее всего, — Каспаров, посмеиваясь, деланно кланяется, снимая воображаемую шляпу. И, подойдя ближе, внезапно чмокает в щеку. — На кухню?  На кухне густо пахнет вином. Его открытая бутылка стоит на столе. Юра откупорил перед выходом, но решил не притрагиваться к ней. На обтрепанной скатерти стоит и пустой замызганный бокал. Аурель брезгливо убирает вино в холодильник. Поздно. Запах давно распространился по комнате. Приходится открыть окно.  — Кто тебе рассказал? — интересуется Лёша, не проворачиваясь на Ауреля. Глаза на белом подоконнике в темных кофейных разводах, на пустой пачке сигарет и хрустальной чашке с серыми следами пепла и парой скуренных бычков. — Ну, про то, что я все знаю.  — Юра.  — Ясно.  «Ясно». Опять это сухое, прохладное «ясно». Раздражает и само слово, и та интонация, с которой оно было произнесено. Казалось бы, с чего взялось это раздражение от собственного же холода? Ведь он уже привычен. Но все же непосильно бесит.  — У меня другой вопрос: как он об этом узнал? — спрашивает Аурель оживленно, словно ожидая длинный рассказ. Прищуривается ещё так ни то опасливо, ни то хитро. — Вы же вроде не настолько близки, чтобы обсуждать влюбленности.  — А ему птичка по имени Ирина Викторовна напела. Я взболтнул ей по пьяни по большому секрету, что мне кажется, повторюсь, только кажется, что я тебе нравлюсь. Птичка решила идти ва-банк и рассказала Юре.  — Она молодец.  Аурель отходит за спину, Лёша слышит закипающий чайник и перед ним возникает кружка с кофе. Приятно и неловко одновременно. Между делом он бросает:  — Для справки, я на нее все еще злюсь.  На спину ложится рука, мягко проводит по линии позвоночника. Лёша заметно вздрагивает, когда она спускается ниже лопаток. Аурель в ту же секунду убирает ладонь.  — Я понимаю, и ты имеешь на это право, но она, правда, молодец. Она же ведь помогла, так?  — Наверное, — Лёша ведёт плечами, пытаясь сбросить напряжение. Прикладывается к горячей кружке губами, обхватывает двумя руками, греется. Привычный вкус: все те же сливки, все те же две ложки сахара.  — Тогда за что ты злишься?  — Когда ты пьяным и уязвимым доверяешь свой секрет, ты не ждешь, что человек, которому ты доверяешь, разболтает его другим. Это подлость.  — Давай так, Ира просто ускорила процесс. Если ты думаешь, что только тебе присели на уши с этим, то это не так. Андрей, когда понял, что я что-то к тебе чувствую, тоже начал нас сводить.  — Андрей? Наш Андрей?  — Не веришь? Я отсиживался у них с Соней в квартире всю рабочую неделю и судорожно пытался придумать, что делать. Благодаря Андрею я, кстати, понял, что что-то испытываю к тебе. Он умеет задавать правильные наводящие вопросы. Это было примерно полгода назад.  — И ты молчал все это время.  — А как ты себе представляешь наш разговор? Просто интересно. Я не мог с ничего подойти и признаться. Это было бы… безрассудным и глупым. Мы тогда уже начали снимать квартиру вместе. — Резонно.  Он печатает сообщение Ире, не отвлекаясь от разговора:

1:00

Спасибр 

— Ты рассказывал про семью в прошлый раз. Что у вас там? — ненароком спрашивает Лёша, продолжая тупить взгляд в окно, меж делом поглядывая на кружку.  Сегодняшняя ночь глянцевая: на небе просматриваются звезды. Словно хрустящую пластиковую обертку смяли и положили на лист черной бумаги, криво подсветив люстрой. Частые звезды расходятся бликами по угольному небу. В близких окнах напротив давно потух свет.  — Ничего особенного, — выдергивая из мыслей, произносит Аурель. — Обычная семья: мама, бабушка, младшая сестра. Отца нет.  Манеры у него мягкие, «женские». Лёша бы мог догадаться раньше.  — Что с ним случилось?  — В том-то и проблема, что ничего. Он ушел, когда мне было 6. Руслане, это моя сестра, даже месяца тогда не было. Участие в нашем воспитании он по началу принимал, а потом перестал. Платит алименты на сестру, как безработный, но я-то знаю, что работа у него есть. И работа, и новая семья: жена, двое детей. Да он примерный семьянин. Только почему-то о двух старых детях забыл. А мы с мамой из съемной двушки в Выборге переехали к бабушке в Павловск. Ты бывал там?  — Это же под Питером? Рядом с Пушкином?  — Ага.  — У меня дедушка с бабушкой по папиной линии в Пушкине похоронены. У нас там небольшой семейный участок на кладбище выкуплен.  Аурель подсаживается к нему, придвинув стул к широкому и длинному подоконнику. Берет пустую пачку сигарет и начинает прокручивать её в руках.  Разговор закончен?  — У тебя полная семья? — вопрос резкий.  Фальшивый финал. Оборвавшаяся на тонике песня создает иллюзию конца, имитирует его, чтобы затем ненадолго разогнаться вновь.  — Да, — ответ вялый.  — Не ладите?  Отец постный, равнодушный человек. Лучшее прилагательное для его описания — никакой. Его всегда больше интересовали студенты и кафедра вуза, нежели собственная семья. А мама, что про неё сказать. Она взвалила на себя его роли, став властной, контролирующей женщиной, постоянно находящейся на взводе. Часто скандалила с ним и отцом, чересчур опекала уже подросшего сына. — Не особо. Прохладно общаемся. Снова дурацкая заминка, будто подначивающая рассказать больше. — Вы жили небогато?  Да. Хоть семья и профессорская, Лёша никогда не видел моря, дальше Фарватера и Финского залива. На еду и поездки загород денег обычно хватало, но это был максимум.  — А кто в конце девяностых был богатым?  — Моя семья была довольно богатой. Ну, не совсем богатой, скорее состоятельной. Мы жили хорошо, вопрос денег и близко не стоял. Я учился в частной школе, был прилежным учеником. Бабушка в начале нулевых стала главврачом. Мама бухгалтер по образованию. У неё бывали проблемы на работе, она очень любит рассказывать одну историю о том, что в конце девяностых ей платили зарплату стиральным порошком и водкой. Но ситуация выправилась примерно к середине нулевых, когда она устроилась по профессии в больницу. «Старое доброе кумовство».  — Тогда почему ты не пошёл учиться, когда выпустился? У тебя были все шансы поступить в какой-нибудь престижный вуз или консерваторию.  — А почему ты пошёл? — огрызается Аурель, но быстро кусает язык и окстится. Извиняется взглядом. — Нет, прости, дело не в этом. Совсем не в этом. Мне хотелось приносить семье пользу, я подрабатывал с 15 лет. — Потому что ты единственный мужчина в семье? — Лёша предполагает, тычет пальцем в небо, но, видно, все же попадает в нерв. Каспаров хмурится.  — Думаешь, я пытался компенсировать отсутствие отца? — посерьезнев, но по-прежнему мягко, заискивает Аурель. Он упирает локти в подоконник, подбородок — в скрещенные пальцы. — Кстати, вполне возможно, — хмыкает. — Я над этим никогда не задумывался. Мне просто хотелось помогать семье и до сих пор хочется. Часть денег, а это мизерная сумма, я перевожу маме на счёт. Мне так спокойнее.  — И где же ты работаешь? Ну, или работал?  — Проще сказать, где я не работал. Я был кассиром в маке, официантом в кафешке у дома, работал аниматором на детских утренниках, потом на квестах. А, ещё репетитором по вокалу. И поигрывал в подземных переходах на акустике. Пытался наняться в цветочный, но не прошел собеседование. От работы кассиром плюс консультантом и грузчиком меня отговорили.  — Кто?  — Одна девушка, — говорит он, чутко выслеживая изменения в мимике Аверьянова. Не находит там ничего. — Мы работаем вместе на квестах.   — Бывшая твоя, что ли?  Аурель только щелкает языком. Попался, мол, ты, Лёша. Поймал на любопытстве?  — Тогда меня больше интересовала работа, чем отношения, — он простодушно пожимает плечами. — Обычно люди принимают вежливость за влюбленность, она в том числе.  — А что сейчас?  — Мы остались друзьями. А, ты про работу? Кроме бара, остались квесты и подземки. Последним я больше для себя занимаюсь. Денег оно не особо приносит, но зато людей развлекает.  — Пиздец, — Лёша опускает взгляд и одергивает кулон с фиолетовым медиатором. — Тебе же только 20. Откуда столько энергии?  — Оно как-то само так выходит. Не знаю.  — А школу ты, случаем, не с медалью окончил?  — Нет.  — Удивительно, — Лёша всплескивает руками. — Но экстерном, в 16 лет. — Пиздец! Ты как Юра. Аурель только морщит нос и кривит губы, резко разжав руку вокруг пустой пачки. Она, сгорбленной картонкой, падает на подоконник, врезаясь в хрустальную пепельницу.  — Спорный комплимент.  Аверьянов достает спички из верхнего кармана рубашки, чиркает одну, вторую, третью об угол коробка, смотрит на пламя, а, наигравшись, вытягивает красную пачку. Осталась последняя сигарета.  — Воспринимай всё проще, — Лёша закуривает, неосторожно кидая сгоревшую спичку в чашку-блюдце. — И это вовсе не комплимент. Я завидую вашей работоспособности, вот и всё. Правда завидую. Мне порой сложно даже с кровати встать после одной смены, а у тебя в сутках как будто 30 часов. И спишь ты при этом меньше 6.  — Ты чем-то занимаешься кроме музыки?  Секундная мысль: «А стоит ли делиться чем-то еще, чем-то более личным?». И следующее прямо за ней замешательство: «Почему нет?». — В детстве любил мифы Древней Греции. Я был прямо одержим ими, — он глубоко затягивается и мелкие крошки пепла ссыпаются на белый пластик. — Мама думала, что я схожу с ума, но книжки доставала. Не знаю, откуда. Мне кажется, она брала их из школьной библиотеки и не возвращала.  Мама преподает музыку в школе. Благо, не в той, где учился Лёша. У него было три книги мифов: две затертых оранжевых, за авторством Грейвса, и белый томик Куна. В более старшем возрасте, лет в 20, он прочел Гомера.  — То есть крала?  — Будешь осуждать, если я скажу да?  Лёша стряхивает скопившийся на кончике никотиновой палочки пепел в хрустальную чашку.  — Ни в коем случае. В вашем доме они явно принесли больше пользы, чем в школе.  — Ёрничаешь? — Лёша кисло улыбается, вновь отворачиваясь к окну. Долгий взгляд в глаза — непозволительная роскошь. Резко тушит сигарету, наотмашь вжимая её в хрустальное дно пепельницы.  — В школе эти книги в основном пылятся на библиотечных полках. У нас многие даже не знали, где находится библиотека. Забытое богом место. Так что нет, я не ёрничаю. Ты был наиболее благодарным читателем за долгое время, я уверен. А ты можешь рассказать что-нибудь из мифов?  — Что-нибудь из мифов… Могу, наверное. Знаешь, сейчас, как назло, ничего в голову не идёт. Дай мне время на подумать. А, нет. Не давай. Вот, вспомнил один сюжет про Аполлона и Гиацинта. Аполлон был покровителем искусств и света, а Гиацинт был простым смертным. Его необыкновенная красота покорила бога, и они начали проводить время вместе, занимались спортом и гуляли. Они стали любовниками.  — А потом произошла какая-то жесть, да? Цветы обычно называют в честь красивых, трагически погибших парней. По аналогии с нарциссом.  — Ты почти угадал. В это был вмешан третий участник — Зефир. Он был богом ветра. Зефир, как и Аполлон, был влюблен Гиацинта. Его обижало, что Гиацинт выбрал не его. Однажды, когда его ревностно любимый юноша и Аполлон тренировались на поле и кидали диски, он решил отомстить. Аполлон бросил диск. Зефир перенаправил его в Гиацинта потоком ветра. Кровь растеклась под его головой. Гиацинт умер на месте, а Аполлон ещё долго винил себя в произошедшем. Цветы сделаны им из крови любимого.  — У тебя прямо талант рассказывать истории, — Аверьянов слышит восхищение в чужом тоне и не может сдержать небольшую, задавленную внутреннюю гордость, а вместе с ней и легкую улыбку. — Тебя интересно слушать. Мнение со стороны только горячит желание рассказать больше. Его подстрекает поддержка. Странное чувство азарта отдается на языке чем-то сладковатым, едва уловимым, но крайне заманчивым. Приятное, необычное ощущение. Хочется задержать его на подольше и распробовать почетче.  «Благодарная публика — залог успеха любого оратора».  — Говоря про Аполлона, у него в целом был странный фетиш на превращение своих любовников в растения. Был ещё, к примеру, Кипарис. Он подстрелил оленя, подаренного ему Аполлоном, и попросил бога превратить его в дерево. Кипарис с тех пор считается символом скорби, а в случае гиацинта все зависит от цвета. Не скажу, какой символизирует что. Я не помню. Знаю только, что их издавна было принято связывать с геями вне зависимости от цвета. На мой взгляд, это немного пошло. Представь, если бы был отдельный цветок обозначающий традиционную любовь.  — Воспринимай всё проще, — Аурель зеркалит фразу, цепко наблюдая за реакцией Лёши. Улыбается, гад. На левой щеке аж ямочка проступает. — Отдельное нужно потому, что эта любовь не вписывается. А всё, что не вписывается, пугает людей, — вероятно, он прав. Признать это прямо мешает гордость. — Буду рад, если еще что-то расскажешь.  Юра появляется за дверью, громко отряхивая обувь на придверный коврик. Лёша готов поставить косарь на то, что это именно Сорокин.  Та гордость, то приятное ощущение и желание рассказать больше растворяются легкой дымкой. Они неосязаемо утекают сквозь пальцы. Настолько быстро, будто их и не было всего пару секунд назад. Не оставляют за собой совершенно ничего. Гадство. Сорокин умеет испортить момент.  — Расскажу, но чуть позже, — Лёша кивает на источник шума.  Юра проходит дальше по коридору, останавливается в дверях кухни. В привычном жесте опирается на проем, треплет кудрявыми патлами.  Задравшийся рукав джинсовки оголяет черную татуировку контура треугольника на жилистом предплечье. Сорокин всегда давал ей разное значение. Так, очаровывая девушек, он затирал про единство трех составляющих: духа, тела и разума. Им, простым, «непосвященным» коллегам, рассказывал о циклах жизни, а Пете про символ огня и мужского начала и еще какого бреда. Лёша точно знает одно: четкого смысла у этой наколки нет и, скорее всего, никогда не было. Зная Юру достаточно давно, он всегда предполагал, что она была сделана им в пьяном угаре в каком-то баре.  Была ещё одна, в районе ключицы: небольшой, но кривой знак «пис». Банальность и вульгарщина, на Лёшин вкус. Юра тоже рассказывал им байку. На этот раз про то, как на него напали гопники и, стянув куртку, увидели эту татуировку, извинились и ушли. Какие, однако, в их городе культурные и вежливые гопники! Это же просто смешно.  — Что, Лена прогнала? — без особого удивления спрашивает Аурель, улыбаясь глазами. Он, выгнув спину, ставит локти уже на стол и опирает голову на скрещенные пальцы. Лениво скатывается на них щекой.  — Всё-то ты знаешь, — Юра раздраженно скрещивает руки на груди. — Да, прогнала. Она психанула. А все из-за одной ебанной шутки.  — Насколько херовой шутки? — Аурель не сдерживает смешок, задавая этот вопрос.   — Мы ехали к ней домой, а она сказала про сестру-близняшку. Я ляпнул, что меня хватит на двоих.  — Как непохоже на тебя, — флегматично жмет плечами Лёша. Его губы сводит циничная улыбка.  — Сволочи вы, ребятки, каких ещё поискать. Совсем меня не цените, ох, не цените. А я вам, между прочим, подгон принес. Лови-ка, Каспер, — Юра небрежно швыряет им пачку презервативов. — Ебанутые должны держаться вместе. Веселитесь, голубки.  — Иногда он невыносимый мудень, — выпаливает Лёша.  — Иногда. Но завтра за подгон я ему спасибо все же передам. И напишу Лене насчет этого, интересно послушать её.  — А ты шустрый парень. Юра не будет ревновать? — Аурель на это только улыбается.  Лёша зовет прогуляться в круглосуточный за сигаретами. Аурель на это отвечает, может, в шутку, а, может, и нет, что не прочь прогуляться, если Лёша даст ему одну. Он соглашается. Хочется дать самому себе под дых за непоследовательность и выборочность в этом вопросе.  Каспаров прихватывает красные очки с серванта и тут же надевает их на лестничной клетке. Правду говорят, что блатным солнце светит даже ночью.  На улице они беседуют о какой-то несусветной чуши. Аурель вдруг снова спрашивает про его, Аверьянова, семью после дискуссий об идеи общности жен и детей.  — Мне нечего рассказывать, правда. У меня самая обычная семья. Я жил в квартире, которая досталась бабушке в порядке очереди в союзе. Старый жилфонд, практически в центре. Родители до сих пор в ней живут.  Ветер на улице сильный, а голос у Лёши все-таки довольно тихий. Но Аурель всё слышит.  — А если не про жилищный вопрос? В каких вы отношениях друг с другом?  Слышит? Тогда должен услышать и нежелание говорить, однако он продолжает тянуть клещами, продолжает выпытывать. Зачем этот допрос? С другой стороны, они ведь давно не чужие друг другу люди и имеют право спрашивать друг друга о детстве и семьях. От кого скрываться? Хотя, вероятно, он просто слишком привык это делать, чтобы в один момент перестать.  Семью отчего-то хочется скрывать, хотя ничего сверхъестественного там не происходило. Холодный отец, контролирующая, но по-своему заботливая мама. В отношениях внутри, под оболочкой тем не менее обычно не доставало тепла.  — В прохладных, — Лёша прищуривает глаза. — С отцом не общаюсь, с мамой периодически созваниваюсь.  Видимо, наконец, чувствуя нежелание Лёши делится большим, чувствуя вымученность и натужность этих откровений, Аурель решает прекратить допрос. Аверьянов с облегчением выдыхает.  Две сигареты смыкаются кончиками. Лёша прикуривает их вместе одной спичкой.  — Спасибо, — Аурель сияет. Он затягивается и негромко кашляет после. Когда он начал курить? — А я сменил отцовскую фамилию на другую.  — И какая оригинальная?  — Идиотская. У отца фамилия Горохов. Павел Горохов. С его именем это звучит куда лучше, чем с моим. С моим как-то по-идиотски все. — У тебя интересное имя. С ним любая фамилия будет звучать по-идиотски, какую не возьми.  — Вообще не представляю, откуда у моей мамы такая обсессия со странными именами. Аурель и Руслана. Дикость, да?  Экстравагантная женщина. Лёше даже интересно с ней познакомиться. Почему-то раньше он считал эти имена придурью именно отца.  — Её-то саму как зовут? — ожидая услышать нечто вроде Алевтины, Клавдии или Ярины, Лёша уже улыбается уголком губ.  — Анна, — улыбка спадает также быстро, как и появилась, а на смену ей приходит короткое недоумение. — Но у мамы фамилия ебанутая, она Киндеревцева. Вот и скажи, какая из них страннее в сочетании с моим именем: Горохов или Киндеревцев? — Обе. Присядем?  На лавочке у самой парадной. Ветра здесь нет, от него спасает двор-колодец. Мигающий желтым фонарь озаряет небольшое пространство внутри.  Они садятся достаточно далеко друг от друга. Не на разные концы, конечно, это было бы чересчур гротескно даже для них.  — Все хотел спросить про татуировки. Можешь показать их полностью?  — На какой руке? — оживляется Лёша.  — На правой. Задери рукав, пожалуйста, — Лёша просьбу исполняет. Немного сбивается, когда чувствует теплые пальцы на холодном запястье. — Почему именно эти разводы и глаза?  Плечо залито чернильными разводами. У локтя их пятна становится тоньше, они перетекают в глаза и растворяются на кисти. Во взгляде Ауреля присутствует какой-то особый трепет. Он смотрит заискивающе и одновременно с этим сбивающе-заинтересованно то на руку, то в глаза. Каспаров несильно наклоняет голову. — Как-то Ира поспорила со мной на блок сигарет, что я не смогу набить ее рисунки на своей руке. Она правда классно рисует. А ещё мы были изрядно пьяны. Так надрались, что Ира... — Лёша вдруг осекается, понимая, что, вероятно, и без того достаточно разрушил ее репутацию собственными словами. Не стоит забывать о субординации. — В тот же вечер она сделала эскиз, а на следующее утро мы уже пошли в тату-салон в районе Мухи.  — Красивые. А змея на левой?  И пальцы, обхватывающие его запястье, размыкаются. Остается только собственная ледяная рука. Это не происходит резко. Лёша замечает изменение лишь спустя время, когда появляется холод. Привычно. Но чувствовать тепло приятнее. Лёша задирает рукав, оголяя кусок голой кожи плеча. Силуэт змеи извилисто тянется вдоль анатомических контуров мышц. Лёша напрягает их, чтобы… что? Хвастануть? Впечатлить? Глупости. Черное чешуйчатое тельце обвивает острый локоть, скользит по тонкому запястью и угрожающе обнажает ядовитые клыки на тыльной стороне ладони. — Люблю змей. У Иры тоже есть подобная, если ты когда-то обращал внимание. Можно найти ей какое-нибудь пафосное объяснение или символическое значение, но я набил просто потому, что понравился эскиз.  — Символически змеи — это двойственный образ. В Библии так, во всяком случае. Не знаю, как в мифах, но предположу, что подобным образом. В Библии был Змей-Искуситель, соблазнивший Еву. В Ветхом Завете Моисей закрепил медного змея на шесте, даровав израильтянам спасение от укусов ядовитых змей. Медный змей стал кем-то вроде Иисуса, распятого на кресте. Люди потом воздвигли вокруг него культ, по-моему. Так что, парадоксально, это одновременно символ смерти и бессмертия, вечной жизни.  Лёша все же с опаской уточняет:  — Ты верующий?  Аурель, слыша интонацию, сдерживает истеричный смешок.  — А это проблема? — Лёша замирает в ответ на серьезную интонацию и лукавый взгляд. Сглатывает, уводит глаза в забросанный шелухой от семечек и сигаретными хабариками асфальт.  Верующий гей встречается с музыкантом, похожим на сатаниста. Нет, это не проблема. Отнюдь. Скорее абсурд.  Аурель держит театральную паузу, но быстро ломается и начинает смеяться. — Уже успел испугаться? — интересуется он же по-прежнему игриво. — Я агностик. Но у меня бабушка увлеченная православная. Издержки профессии, как она говорит. В нашей квартире всегда было полно икон. В детстве бабушка заставила меня прочитать почти всю Библию. Ну, мне тогда так казалось. На самом деле там был всего десяток Канонических книг из Ветхого Завета. Мне было 8 или 9, не помню точно.   — Жуть. И даже не детского?  Аурель только коротко качает головой. Дома он, с присущей ему чуткостью, обрабатывает Лёшины пальцы. И всё.