25 кадр

Он понимает, что должен сделать первый шаг. Но никак, никак, совершенно никак он не может на него решиться. Нужно. Но нет. Ведь ничего не произойдет, если ты ничего не будешь делать. Вероятно, так спокойнее, так безопаснее. Зачем говорить о чувствах, когда сам в них не уверен? Зачем говорить о чувствах, когда все и без того очевидно?  Влюблен ли он? Или это остаточное? Может, жалость из-за признания в любви и неспособности ответить взаимностью?  Его мало заботит общественное мнение. Если бы заботило, он бы не стал отращивать волосы, не сделал бы татуировки, не смел бы красить глаза. В юности бы не тусовался в компаниях альтернативных людей: эмо и готов. Где они сейчас, интересно? В последний раз он слышал о них лет в 16, когда по Питеру прокатилась резонансная новость про готов-людоедов. Некоторых из знакомых знакомых тогда вроде вязали на Невском. Он не уверен, может, это был бред, слухи.  В юности он был другим человеком. В конце девятого класса он бросил компанию тех альтернативных ребят без особых причин. В какой-то момент они начали казаться кретинами, а общие интересы куда-то испарились, пропали.  С Ирой поцапались еще в начале десятого из-за её отца: Лёша, не выбирая выражений, назвал его мудаком, а Иру — дурой, раз ей его жаль, раз она продолжает заботиться о нём. Ира могла переехать к тете, той самой, которая жила в этой квартире. Тогда у её тети, Любови Николавны, ещё был жив муж, а старшая дочь не съехала в Москву. Спать в гостиной лучше, чем жить с отцом-алкоголиком и терпеть его унижения. Он её не бил, как она утверждала. Впервые ударил только перед выпускным, за то злосчастное платье с розовым корсетом в пайетках и балетной юбкой цвета детской блестящей зубной пасты.  ЖИВая  7:42  <Спасибр Вы поговорили??  7:43 Не прошло и года. Я могу поздравить или пока рано?  7:58 Не знаю где умудрилась подхватить кашель 7:58 Я сейчас выхаркаю свои легкие  7:59 Или меня вывернет раньше — Доброе утро, Ирина Викторовна. Доставку продуктов заказывали?  Её лицо непривычно бледное. У Иры яркая южная внешность: длинный нос с ярко-выраженной горбинкой, светло-карие глаза, отдающие ни то в желтый, ни то в зеленоватый. От отца у нее только вытянутая, треугольная форма лица и бронзовый цвет кожи. Сейчас кожа поблекла, начав казаться ему тусклой и более землистой. Ира трет опухшие, покрасневшие глаза. Рука задерживается под одним, и она слегка прикладывается на неё, будто засыпая. Она чудом сдерживает кашель, входная дверь противно скрипит под оперевшимся на нее плечом. В последний раз он видел её такой… Даже вспоминать страшно. — Проходи быстрее, не ори в парадной в такую рань, — она говорит тихо, хрипит. — Соседи же спят, — она пропускает в узкий коридор, сует вешалку под нос. — Ты чего?  Маска спеси слетает с его лица.  — Да ничего, просто. Взял продукты, ты же болеешь. Ты, кстати, как? Послезавтра на работу или будешь продлевать отпуск?  — Шутишь? Оксана Георгиевна ни за что не согласится. Она в первый раз отпустила меня в отпуск на неделю за 2 года вкалывания.  Ира вкалывала с выпуска из старшей школы. Она блестяще сдала ЕГЭ, учителя пророчили ей светлое будущее. Если подумать, она вкалывала еще до выпуска, только в учебе. Гордость класса, круглая отличница. Её фотография весела на доске почета, она представляла школу на олимпиадах. — Зато платит по-божески, — неосознанный каламбур вызывает улыбку.  — Конечно по-божески. Я администратор и бар-менеджер в одном лице. Поэтому она так за меня и печется.  — Гордишься этим?  Ира рада обманываться, выполняя мартышкин труд. Она очень удобный сотрудник. Из тех, кто всегда прилежен, покладист, ответственен и предельно, даже запредельно аккуратен. Но к ней почему-то относятся хуже всех. Интересно, почему?  Она жмурит глаза и сильно закашливается, хватаясь одной рукой за живот, другой — за Лёшино плечо. Ира оседает на диван, просит стакан воды с кухни.  Лёша говорит, пока она жадно глотает воду:  — Тебе бы чая, чтобы горло не раздражать, — Ира мямлит что-то про две уже выпитых кружки. — Температуры нет? — она качает головой. — Я забежал в столовку за куриным бульоном. Скажешь, когда захочешь.  — С детства терпеть его не могу, — но её взгляд теплеет, она неловко уводит глаза в пол.  — Знаю. Но придется поесть, Ир. Мы не досмотрели 5 серию, кстати.  — Уже вышла шестая. А завтра, — кашель царапающий и резкий. Он отражается от стен. — Завтра должна выйти заключительная. Я работала 2 года почти без выходных и ни разу не заболевала ничем кроме обычной простуды. Стоило только выйти в отпуск, как я уже разваливаюсь. Вот как так?  — Ты привыкла упахиваться, вот и ответ. Стресса нет, а ты отвыкла жить без него. Синдром отмены.  — Не боишься заразиться?  — Ничуть. Меня, в отличие от тебя, готовы подменить. Я не незаменим.  — Незаменимых людей нет. Есть те, кого заменить чуть сложнее. Кстати, об этом: как там у вас? Ну, с ним. — Никак.  — Ты писал, что вы поговорили.  — Я просто написал тебе «Спасибо». Он рассказал мне про семью, я тоже. Он, оказывается, испытывает ко мне что-то уже полгода. Ты как обычно была права.  — Та-а-ак.  — Мы целовались. Это было странно, целуется он странно.  — Грубо?  Пугает, что это первое, что приходит ей на ум при слове «странно».  — Резко, неуверенно. Просто, не знаю, странно. Клянусь, Ирин, если расскажешь кому-то, я тебя придушу. Юре уже и без того распиздела. Стыд поднимается к горлу противным, липким, удушающе-черным. Сковывает. — Лёш! Всё, что я делаю, я делаю для твоего же блага. Вы поговорили? Поговорили. Поцеловались? Тебе понравилось? Значит, все хорошо. Поверь мне, Юре плевать и на тебя, и на него, и на ваши игрища примерно настолько же, насколько и… не знаю, условному Андрею.  — Только вот проблема: Андрею нихуя не плевать, — она заминается, хочет исправить имя. Лёша не дает. — Соне тоже. Потом объясню. Что будет, если об этом узнает БОГ? Она же просто выпрет нас из бара и поминай как звали.  — Да не станет она вас выгонять. Думаю, её максимум — это посмеяться над вами и сказать что-то едкое, в духе «развлекайтесь, мальчики! только не забудьте купить пачку хороших презервативов».  — Юра над этим уже постарался, спасибо вам двоим большое! Институтка на него разозлилась, он зашел в квартиру злющий, швырнул нам пачку.  — Мне его жалко.  Потому что на отца похож? Лёша не станет задавать ей этот вопрос.  — Жалко, Ир, у пчелок. Почему?  — Он не плохой человек. Юра мне кажется очень несчастным ребенком. Недолюбленным или мамой, или папой, он добивается внимания. И искренне радуется, когда это внимание получает.  Юра не шибко любит рассказывать о детстве. Лёша знает ровно две вещи: первая — Юра никогда не упоминал о матери; вторая — Юра не общается с отцом.  — А кто долюблен?  Ира вполне логично вспоминает про Ауреля. Лёша не решается с ней спорить, не хочется, не сейчас. Да и она скорее права, чем не права.  Серия «престолов» проходит как-то мимо и вскользь. Королевская гавань, Розовый тракт…  Лёша помнит, как они, только помирившись, начали смотреть этот сериал на скамейке в районе набережной реки Мойки на крошечном рябящем экранчике его битого самсунга. Был 2011 год. На Ириной шее была черно-белая арафатка. Они ели сухари из ближайшего магазина, пили дешевое пиво (одно на двоих), кутались от ветра. Обсуждали, как снималась сцена, где маленького Брана выталкивает из окна Ланнистер. — Лёш. Спасибо, — бегло останавливает его в дверях Журавлева. Ира опирается на его плечо и, встав на носочки, укладывает на него подбородок.  — Поправляйся, пей бульон, — Лёша мягко поглаживает её по спине. — Я всегда на связи. Если плохо станет, пиши. Завтра заеду, если ты ещё спать не будешь после моей смены. 

__

В комнате на разрыв динамика гламурного, розового айфона воет дебютный альбом Disturbed. Кирпич из стекла и алюминия смотрит на него хромированным яблоком. «Meaning of life» резко обрывается. Лёша решает не разбираться.  На шее, вслед за головой, трясется фиолетовый кусок пластика. Лёша лениво заправляет его, старый медиатор, под футболку.  Он штопает черную рубашку, прожженую пеплом. Почти заканчивает, когда в комнату стучат. Судя по шагам за дверью, это Аурель. Он всегда ступает, а не ходит. Мягко, тихо, едва уловимо. Шаги стихают, Каспаров останавливается в проеме приоткрытой двери.  — Лёш, всё нормально?  — Да, — он отвлекается. Игла задевает, слегка прокалывает подушечку пальца. — Сука.  Половица скрипит. Аурель присаживается на припертый к кровати табурет.  — Дай-ка, — Аверьянов передает рубашку в руки коллеги. У него со всем удивительно ладится: и пальцы обрабатывать умеет, и с тканью обращаться. Женское воспитание?  Аурель откусывает черную нить. Жест пускай и незначительный, но внутри от него что-то переворачивается, скручивается, замирает. Есть в Каспарове одна чарующая особенность: он практически всегда смотрится расслабленным, владея телом пугающе хорошо. — Тоже бабушка и младшая сестра?  — Я тебя умоляю, там последний стежок оставался, — отнекивается Каспаров. Он будто ненароком цепляет Лёшину руку своей, подхватывает и внимательно рассматривает пальцы, склоняя голову. — Хорошо, что не до крови.  — Заебался обрабатывать за 2 раза? Я думал, ты продержишься дольше.    Аурель тяжело выдыхает.  — Дело не в этом. Чем чаще ты травмируешь кожу, тем хуже она заживает.  Лёша прищуривается, выуживает руку из чужих пальцев и откидывается на стену. Матрац проминается, старые пружины трещат.  — Ты предлагаешь уходить из бара? Или готов постоянно подменять меня? Если так, то я согласен.  — Ёрничаешь? — спрашивает Аурель, не сводя глаз с Лёши. Он по прежнему чутко следит, наблюдает за эмоциями. Лёша не в первый раз ловит его на этом, улыбается про себя этой забавной реакции.  — А ты дразнишься. Ты злопамятный, как я погляжу.  — Не-е-т, — улыбается Аурель и, повторяя за Аверьяновым, опирается спиной о стену. — Что ты? У меня просто память хорошая. Ты чего смотришь так?  Как «так»? Щурясь? Хитро? Или речь о том, что взгляд завис и расфокусировался? Время признаться. — Я не думаю, что влюблен в тебя. Мне кажется, я никогда никого не любил. — И почему?  — Что «почему»?  — Почему тебе так кажется?  — Я не знаю. Мне кажется, я не чувствую того, что должен испытывать влюбленный человек. Я не знаю, как они себя чувствуют, но уверен, что иначе.  — Что ты чувствуешь?  Аурель вынуждает говорить честно и откровенно, спрашивая прямо. Так неряшливо-неловко на душе становится. Он такого прежде не ощущал. — Привязанность и, наверное, тактильный голод. Мне нравятся твои прикосновения и мне понравился тот поцелуй. — Для меня этого достаточно.  Тянется к губам, неимоверно влажно вжимается в язык. Руки обхватывают тонкую, сутулую шею, Лёша чувствует тепло и давление чуть ниже затылка. Сигаретная горечь разносится по рту со слюной. Фосфорный: поцелуй невинный, светлый, но стоит закрыть глаза, перед ними делается темно, а поцелуй становится настойчивее. Неоновый, ядовитый фосфорный, он резко обретает краску после ослепляющей белизны и чистоты.  Авитоминозные уголки губ болят, когда Каспаров отстраняется. Лёша закашливается. Сердце гулко стучит в груди.  — Знаешь, а я из-за тебя начал курить. Косвенно, конечно. Чем я тогда думал? — частит Аурель, мелко-мелко. — Это было глупо.  — А зачем?  — Хотелось проводить больше времени с тобой. Это прозвучит странно, иррационально, но я тебя воспринимал тогда как исключительно положительного человека и в упор не видел ничего отрицательного. Всё еще не вижу, по правде сказать. Лёша ухмыляется. — И вот ты начал курить, а это не помогло.  — Ты правда не замечал меня или игнорировал?  — Я не зн… не замечал. Но зато замечала Ира и молчала, коза. Она поздравила меня с прозрением и сказала, что ей тебя жаль.  — Потому что ты не ответишь взаимностью и разобьешь мне сердце?    — Угу. Она была в этом уверена.  — Ты был в отношениях раньше?  — Нет, — он целовался с девушками, с одной из них, подцепленной в баре, даже спал. — А ты?  — Не уверен, что это можно назвать отношениями. В третьем классе в гимназии носил портфель за одной девочкой, одноклассницей, задвигал за ней стулья. Ничего дальше этого. — И ты никогда не целовался?  — Нет, — что, и даже не последует вопроса: «А это проблема?»? Таким сахарным, будто искренне непонимающим тоном. Взгляд глаза в глаза. У Ауреля они светлые-светлые, какие бывают у рэгдоллов или сиамских кошек. — Я уже говорил, что особо времени не было на отношения. Да и не тянуло меня ни к кому.  «Я украл его первый поцелуй».  — Для впервые поцеловавшегося человека ты был очень неплох.  — Неплох? И что это, черт возьми, значит? — Аурель играючи повышает тон, изображая крайнее замешательство.  — Если бы я знал. До тебя только с девушками пробовал. Те девушки, с которыми целовался я, не спешили запихивать языки мне в рот. И да, не курили.  Лёша резко, нервно выправляет медиатор. Фиолетовый кусочек пластика скользит по черной футболке, а затем и между перебирающими его пальцами. Теплый полимер скачет вдоль костяшек.  — Почему ты носишь его на шее?  — Это был мой первый медиатор. Я его сам купил лет в 13, когда мама гитару подарила. Я медиаторы всегда терял, а этот быстро на шею перекочевал. Что-то вроде символа.  — Получается, это твоя первая покупка для дела всей жизни?  — Дело всей жизни… звучит-то как. Знаешь что? А примерь-ка, — Лёша снимает украшение со своей шеи и вкладывает то в ладонь Каспарова. На прямой, жилистой шее появляется металлическая цепочка с затертым пластиковым лоскутом. — Тебе подходит. Оставь. Сокровенная вещь, купленная им самим только для себя, вдруг переплелась с сокровенным человеком.  На кухне накурено. Спертый, душный воздух и сигаретная вонь наглухо ассоциируются с детством — родители часто курили на кухне.  — Твоя мама связана с музыкой, так ведь? — высунув голову в окно, спрашивает Каспаров. Он задумчиво крутит сигарету в руке.  — Ага. Она преподает музыку в школе. Очень красиво играет на фортепиано.  — Она похожа на тебя?  — Внешне? Разве что цветом волос, — небрежно пожимает плечами Аверьянов. — Я больше в отца пошёл.  Аурель просит прикурить. Лёшины принципы вновь летят в тартарары.  — А отец..? — решает осторожно уточнить.  — Я думаю, он не хотел детей.  — Мой тоже не хотел.  Они курят одну сигарету на двоих. — Не хочешь выпить? — предлагает Аверьянов, затушив бычок о фасад здания. — Что будем пить? То дерьмовое Юрино вино? 20 минут до 10. Может, мотнемся в магазин? Не хочу травануться. Спустя от силы полчаса перед ними стоит бутылка приличного красного портвейна. Оказалось, Аурель неплохо разбирается в выпивке (или просто располагает деньгами для покупки хорошего алкоголя). Плитка недорогого темного шоколада угрюмо поглядывает на Лёшу из пакета золотистой, блестящей обводкой купола на черной упаковке. — Почему портвейн? — Портвейн наименее противный из всего алкоголя. Люблю сладкое, — Аурель непринужденно жмет плечами, старательно вкручивая штопор в пробку. Аж язык закусил. Как-то Ира открывала вино шпилькой. Спустя примерно треть бутылки на щеках Ауреля вспыхивает румянец, а его язык начинает заплетаться. Говорить начинает больше. Пьяный и глупый. Даже милый. Лёша опьянения не чувствует. У него всегда было пренебрежительное отношение к изрядно нетрезвым людям. Лёша опускает глаза на кружку: он выпил пару глотков. Выпить, подлить, выпить, подлить, повторить. Цикл повторяется еще пару раз, пока шум в голове не усиливается, а потерявшие всякую структуру идиотские мысли не растекаются по разным уголкам сознания. — Я помню, как ты сидел на парапете балкона в Юриной квартире и курил, когда мы только познакомились. Ты казался таким взрослым и крутым. Лёша плохо помнит тот день. Как он оказался в квартире Юры? Они тогда не общались и едва были знакомы. Через знакомых знакомых, наверное. Как в эту музыкальную пьянь затесался Аурель, прилежный мальчик из хорошей семьи? — Сколько тебе было тогда? — спрашивает Лёша. — 17. «Это было будто вчера». — Пиздец дикость. Не могу избавиться от ощущения, что совершаю что-то незаконное, встречаясь с тобой. — А мы, ну, правда встречаемся? — Если хочешь. — Ты еще спрашиваешь? Или что, нужно мое информированное согласие? Тогда слушай: я Каспаров Аурель, одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года рождения, находясь в трезвом уме и твердой памяти, даю свое информированное согласие на отношения и секс с тобой, Аверьянов Алексей-… Видя заминку в отчестве, Лёша уточняет: — Анатольевич. — Анатольевич. Да. Вот так устроит? Доволен? — Аурель вдруг начинает игриво, заговорщически улыбаться. — Послушай, у меня идея. Пойдем завтра в пирсинг-салон? — На радостях проколем правые уши? Чтобы весь город знал, что мы пид-… геи. Есть салоны, которые работают 24 на 7. Лучше идти сейчас, пока не передумали. — Боишься, что передумаю я или опасаешься передумать сам? — Не знаю. Всего сразу. Сам-то не боишься? — Нет, — уверенно и слишком громко заключает Аурель. Он резко достает телефон из кармана широких штанин, пальцы судорожно бегут по экрану. — Ближайший пирсинг-салон в 15 минутах.