Не закрывай глаза

В день, когда они впервые заговорили о Дипломаторе, Антон показал Олеже и наброски будущих статей. Тот с головой ушёл в чтение, а когда вынырнул, взял один из листов, осторожно спросил “Можно?” и, получив согласие, стал переписывать на чистую бумагу. Он менял строки местами, перебирал слова, где-то добавлял или развивал мысли, пыхтел, проваливался в задумчивость, иногда вскакивал и ходил по комнате, в десятый раз вчитываясь и потирая подбородок, переспрашивал что-то у Антона и восхитительно напоминал самого себя семь лет назад над рисунком с кораблём – в день их первой встречи. В итоге Антону пришлось признать, что результат по качеству превосходил его первоначальную версию. Впрочем, на обратное он точно не рассчитывал. Он исправил кое-что ещё, кое-где они с Олежей сошлись на компромиссе, и Антон подумал, что статью можно передавать его знакомым. Он пояснил, что знакомыми их назвать можно с натяжкой, потому что Антон постарался обставить всё так, чтобы ни один человек не знал, кто настоящий источник появляющихся в уже специально отведённом для них месте рукописей. Да и “знакомые” уже не так рвались раскрыть тайну, им достаточно быть первыми, у кого появятся самые популярные колонки в городе или хотя бы контролировать, у кого первого они появяться – чтобы ненароком не навести на себя зоркие глаза коллег отца Антона. Когда Олежа заметил, что такая система тоже имеет свои изъяны и от первого же толчка может осыпаться, Антон не мог не согласиться, но пока ограничился только пояснением, что над запасными вариантами он тоже подумал, но не всё сразу. Олежа кивнул и молча продолжил смотреть на Антона, намекая, что ждёт продолжения. Без особых подробностей Антон рассказал, что идея появилась у него даже до переезда в город для начала затянувшейся подготовки к поступлению. Первым мощным разочарованием стало осознание того, насколько его представления были оторваны от реальности. Хоть он и изучал всё, что мог, хоть имел крепкий фундамент от учителя, хоть через отца и получал иногда доступ к малодоступному, но взросление вдали от центров общественной жизни показалось сначала непреодолимым барьером. Он старался бывать в публичных местах так часто, как только мог, снимая тонкий верхний слой настроений и мнений, желаний и страхов влиятельных особ и тех, на кого они влияли. Подмечал, что всё не так уж далеко от того, что он уже знал, и что на основе синтеза маленьких подсказок не так трудно угадывать ближайшие и отдалённые последствия. Вскоре он обнаружил, что самые искренние и достоверные сведения собираются в увеселительных домах, где с тех, кого он сковывает, спадает лоск, а подбирали его те, кто жаждет, но не имеет такой роскоши. Это открытие принесло Антону помутнение и прояснение рассудка, бурю из взрывных надежд и первые бессонные ночи с пальцами, перепачканными в чернилах. Сначала рукописи выходили острыми, тонкими и воодушевляющими, пока перо бегало по бумаге, но разочаровывающими, сырыми и пустыми, стоило пройти хотя бы паре часов, чтобы голова успела остыть. Тогда рваная и смятая бумага летела в разные стороны, а он, сломленный и растоптанный, проваливался в омут несбывшихся чаяний. Олежа слушал, внимательно разглядывая древесные линии на столешнице, и Антон был благодарен ему за молчание, хотя и ожидал короткого комментария вроде “Так вот, почему…”. Однако через недели Антон смог зачитывать свои строки вслух самому себе без приступов желания всё бросить, а через месяцы передал несколько на печать. Скорость распространения статей подзадорила его, и на этом импульсе он продержался около полугода. Потом понял, что исчерпал себя или слишком завысил требования, а источники больше их не удовлетворяли. Тогда он нашёл ещё кое-что. Удивительно, но если раньше родители при встрече с ним выглядели скорее недовольными, но ничего не говорили и не пытались наставить блудного сына на путь истинный, то теперь отец однажды решил спокойно и, как ему, наверное, казалось, ненавязчиво намекнуть, что частные уроки – несколько не та деятельность, для которой Антона воспитывали. Это удел малоимущих интеллигентов, и разве пристало отбирать у них хлеб, когда у тебя самого его вдосталь? Антон тогда глубокомысленно кивнул, но заметил, что детальные знания об образе жизни малоимущих – неплохой фундамент для каждого начинающего сотрудника исполнительного аппарата, и было бы неплохо, чтобы и остальные уделяли этому больше внимания. Возможно, тогда и вопрос с хлебом со временем перестал бы стоять настолько остро. Отец спорить не стал, только надел пенсне и отвернулся к окну, показывая, что тема себя исчерпала. Мать же не сказала ничего, только вздыхать стала чаще обычного, а на её белых руках начали просвечиваться тёмные паутинки вен. А частные уроки – это прекрасная возможность бывать в самых разных кругах. Антон соглашался и на небольшую плату, занимаясь с сыновьями средних помещиков, но его приглашали и в семьи очень высокопоставленных лиц. Ужины с родителями были ценными источниками информации, но и неформальные разговоры с учениками – тоже. Только сейчас Антон со стыдом и досадой осознал, насколько сам был неуклюж и наивен в своём безмерном доверии к наставнику, и как всё могло опасно обернуться, не окажись тот благороднейшим из известных Антону людей. Многие начали отмечать, что статьи стали более взвешенными, продуманными и структурированными. Теперь их читали не только студенты и школяры, но и городское культурное общество, люди науки и гражданские активисты. Артикулы перепечатывали маленькие издательства в других городах, и, видимо, тогда их впервые заметил и Олежа. Тот согласно кивнул, добавив, что потом нашёл и более раннее творчество – разница действительно бросалась в глаза. Следующий день они весь провели над столом с будущими краткими очерками, пространными подробными разборами и памфлетами. Олежа с энтузиазмом предлагал новые темы и сам же брался за их проработку. Антон понимал, что первый запал редко длится долго, но пока он был – грех не воспользоваться. Сотрудничество продолжилось и после того, как лето закончилось, и они разъехались по разным городам. У них был несложный, но шифр для переписки, который почти не использовался, потому что о “деле” никто из них никогда не писал. Они ездили друг к другу при первой же возможности и проводили всё время склонив головы над рукописями и газетными вырезками. За год Дипломатор не просто стал популярным, его идеи начали всерьёз восприниматься городскими властями. Это стало понятно, когда в местных печатных изданиях появились первые статьи-опровержения, хотя нигде и никогда не упоминалось, с кем именно ведётся спор. Через два года Дипломатор стал феноменом, о существовании которого говорили в самых высоких государственных кругах. Антон знал это из некоторых отцовских непрямых высказываний, но чувствовал себя в безопасности именно потому, что имел возможность получать подсказки из первых рук и заметил бы, случись что-то серьёзное. Например, если бы у специальной службы появилась бы зацепка. Они с Олежей продолжали свою тайную игру, хоть по Олеже больше и больше становилась заметна обеспокоенность по поводу всё возрастающих масштабов и рисков “всего лишь критической публицистики”. Тем не менее за годы ничего не случилось, если не считать того, что Антону пришлось сменить несколько “начальных” издательств. Очередное лето обещало пройти спокойно и в обычной расслабленной атмосфере. У матери Антона приближался юбилей, и по этому поводу она приглашала всех близких и далёких соседей на бал-маскарад, подхватив идею из модных итальянских альбомов. Для знатных провинциалов это было большое событие, о котором начали говорить за недели до самого бала. – Что видишь, когда закрываешь глаза? – спросил Олежа. В его голосе слышалась улыбка. – Как ты рисуешь мне что-то на лице, – ответил Антон смутному силуэту на фоне яркого света. – Ха-ха, а теперь закрой по-настоящему, – и Олежа мягко провёл кистью по правому веку. Он согласился помочь Антону с костюмом, потому что они с Оленькой уже давно всё подготовили. Волосы Оленьки летом всегда сильно выгорали, становясь почти платиновыми, и она решила что будет интересно обыграть эту разницу с черноволосым братом. По задумке они были шахматными фигурами: Белым королём и Чёрной королевой. На снежного цвета кафтане Олежи поблёскивала серебряная вышивка, изображая короны, другие фигуры и клетчатые вставки. Его маска лежала рядом на диване. Оленька вплела по краю плотный ряд из белых пёрышек, что сделало аксессуар очень эффектным. Антон же не хотел постоянно следить за тем, чтобы с лица ничего не упало, и Олежа предложил маску нарисовать. Сказал, что выбрал цвет маковых лепестков – символа окрыляющих грёз, достижимых и невозможных. Этим цветом, добавил он, должны быть окрашены паруса на корабле мечты. Антон слегка рассмеялся, вспомнив их детские фантазии, но Олежа остановил его, поставив пальцы на боковые своды скул и выровняв положение головы, чтобы маска не вышла косой. Он медленно и аккуратно вывел очертания вокруг глаз Антона тонкой кистью, а потом взял другую, пошире. – Знаешь, – сказал Олежа, щекоча нос ворсинками, – я всё хочу рассказать тебе кое-что… Уделишь мне время, когда бал закончится? – Конечно, – Антон уже понял, что самым мелким движением мешает рисованию, и очень старался контролировать каждую лицевую мышцу. – Почему не сейчас? – Это может быть долго… За стеной тихо пробовал инструмент приглашённый специально по случаю именитый пианист, а когда музыка заиграла во всю, пространство вокруг заполнили гости в пёстрых нарядах. Как всегда, в просторной гостинной горели все свечи, хоть до наступления сумерек оставались ещё часы. Бесконечные кружащиеся пары создавали впечатление перемешивающегося перед глазами калейдоскопа. Здесь тоже были стёклышки: более и менее крупные, более и менее острые, более и менее заметные. Отец условно ненавязчиво назвал Антону несколько имён, и тот без устали танцевал со всеми, кроме носительниц этих фамилий. – Ах, это вы, матушка? – улыбнулся он, поймав ладонь матери. – Право же, в этих масках так сложно отличать красавиц друг от друга. А в танце вы будто теряете лет пятнадцать. – Что ж, считай, что этим ты откупился от моих упрёков, – мать постаралась сделать самый серьёзный вид, но было заметно, как ей пришлись по вкусу его слова. – Только не думай, что отец будет так же снисходителен. О, этого он подумать не мог. Может, раньше такое и было возможно, но не сейчас, когда настали смутные, тяжёлые времена, и отцу едва удалось выделить этот вечер, чтобы провести его дома. Отсутствие на празднике матушка ему ни за что бы не простила, и обдумывая это маленькое обстоятельство, Антон не мог не улыбаться ещё шире, иногда переходя на откровенный смех. – Ха-ха-ха, мы оба в чёрном, – отметила Оленька, как только оказалась напротив Антона. – Ах, Антон Эдуардович, кажется, все думают, что мы сговорились. Видите? Точно смотрят, ха-ха-ха! – она задорно смеялась, совсем как ребёнок, который придумал забавную шутку, чтобы провести взрослых. Тёмный длинный пиратский плащ Антона действительно смотрелся как отражение такого же непроглядно-чёрного платья Оленьки. В танце это, должно быть, и правда выглядело, как специально подобранные костюмы. Антон усмехнулся и осмотрелся. – Но я не наблюдаю вашего брата, Олегсея Михайловича, – он подхватил шутливую манеру Оленьки с формальным обращениями, которые они между собой никогда не использовали. Оленька начала озираться уже без смеха. – Только что был с Софьей Павловной… Ах, вон она! Уже с кем-то другим... – Оленька обиженно поджала губу. – Пусть не рассказывает мне снова, что хочет танцевать только с Олеженькой. Больше не буду ей помогать. Ах!.. Продолжая искать взглядом брата, Оленька будто что-то вспомнила и испуганно воскликнула: – У меня плохое предчувствие, – её голос стал неровным, а серые глаза за чёрной маской рывками бегали по всему залу. – Прошу, помоги его отыскать. Они разошлись в разные стороны. Антон направился к вестибюлю, вглядываясь во всех гостей в светлой одежде. Сперва он не особо переживал, решив, что Олежа мог просто устать от большого количества народу. Но беспокойство Оленьки оказалось заразительным, и вот уже Антон тоже нервно озирался, всё ускоряя шаг. Однако искать пришлось недалеко. Олежа нашёлся возле самого парадного входа в компании человека, которого Антон узнал с первого взгляда. Из-за музыки и доносящегося из зала смеха трудно было разобрать, о чём они говорили, но разговор был очевидно не из приятных. Человек наступал и, похоже, говорил на повышенных тонах, а Олежа по чуть-чуть, но пятился, хоть и старался держаться стойко, а без ответа не оставлял ни одного слова в свою сторону. – Ах!.. – Антон снова услышал голос Оленьки, которая появилась немного позади него, но потом пугливо спряталась за угол. Она вся покраснела и выглядела абсолютно сконфуженной и несчастной. – Это же мой жених. Это очень-очень плохо… – Оленька обняла себя за плечи и вся сжалась, став ещё миниатюрнее, чем обычно. Казалось, она сейчас заплачет. – Антон, прошу… Прошу тебя, вмешайся! В этот момент хамоватый гость с такой силой ткнул пальцем в грудь Олеже, что тот сделал очередной шаг назад, поскользнулся и упал, сев на пол, ударившись затылком и оставив на белоснежной стене пугающий отпечаток. Маска слетела с его лица, и несколько с любовью вплетённых Оленькиными пальцам пёрышек рассыпались вокруг. Больше просьб не требовалось

***

– Ха-ха, теперь все думают, что ты влюблён в мою сестру. Олежа сидел на табурете у фортепиано, левой рукой придерживая холодный компресс у головы, а правой настукивая по клавишам то одну то другую простенькую мелодию. От сквозняка в широком зале свечи динамично мерцали, отчего иногда Олежа совсем проваливался во мрак. Гости давно разошлись, оставив после себя лишь тени ароматов дорогих заграничных парфюмов, а кое-кто и перчатки или лёгкие летние шали. Антон стоял, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. – Ты это хотел мне рассказать? – спросил он без тени шутки в голосе. Рука Олежи остановилась, и музыка умолкла, но через минуту вновь несмело залила пространство. – Нет, – ответил он, и в голосе послышалась блеклая улыбка. – Сейчас. Скажи пока, не получил ли ты выговор от своего?.. от… Антон глубоко вздохнул и на несколько секунд прикрыл глаза. Усталость после долгого, загруженного дня начинала сказываться. – Отец был в шаге от того, чтобы меня похвалить, если ты об этом, – он старался говорить монотонно, будто о чём-то само собой разумеющимся, но на деле и сам ещё не пришёл в себя, встретив такую реакцию. Впрочем, тут могли быть свои причины. – Такое поведение гостя в нашем доме не приемлется. Кроме того, с этим человеком уже был неприятный инцидент. – Антон провёл пальцами по закрытым векам и только после этого, глянув на испачканные пальцы, вспомнил, что всё ещё не смыл маску. – Но меня сейчас больше интересует… – Я понимаю, – Олежа тоже вздохнул и убрал руку с клавиш, а вторую освободил от компресса, положив его на крышку фортепиано. Он сильно сутулился, будто что-то тяжёлое давило ему на плечи, отчего казался ниже и младше, чем был на самом деле. Из-за темноты выражение его лица не просматривалось. – Это сложный разговор. Позволь, я начну издалека… Он начал с того, что хоть и поверхностно, но Антону было давно известно. Оленька была помолвлена со знатным дворянином. Господин и госпожа Д. вложили в эту договорённость много сил и средств. Они всячески потворствовали будущему зятю, закрывая глаза на регулярные всплески нехороших слухов о нём. Пока Олежу натаскивали на то, чтобы к середине жизни или к преклонному возрасту он самостоятельно дослужился до какого-нибудь титула, на Оленьку возлагали надежды быстрого обретения дворянской семейной связи. От её собственного желания, разумеется, ничего не зависело. И только Олежа поддерживал сестрёнку, тихо ненавидя предстоящий брак. Ребёнком и отроком, так же, как и Оленька он ничего не мог, кроме как стиснув кулаки и зубы, процеживать вежливые слова в адрес человека, который не был дураком, всё давно понял и сам едва сдерживал едкую усмешку. Но в последнее время он стал намного агрессивнее в отношении Олежи. Ведь теперь… – Я принял решение, – Олежа поднял глаза, и в них виднелись огоньки мерцающих свечей. Он снова занёс руку и резко ударил три минорных аккорда по высоким октавам, отчего где-то вдали послышалось чьё-то вопрошающее “Откуда крик?”. Антон от этих звуков тоже едва заметно вздрогнул, но не сказал ни слова, ожидая, к чему приведёт рассказ. – Я собираюсь получить титул в ближайшие годы. Я корпел над учёбой ради этого и разузнавал другие прецеденты при текущем дворе – это возможно. А если родителям будет меня недостаточно, то как-нибудь… любым способом добьюсь нужного влияния, чтобы… чтобы… – Олежа снова опустил голову, но продолжал слабо настукивать повторяющиеся аккорды, – чтобы спасти... Я знаю, она погибнет без меня!.. Антон глубоко втянул в себя воздух, уловив горький запах горящих фитилей, наконец, сдвинулся с места, приблизился к левой части фортепиано и задумчиво добавил к высоким аккордам бас. Малоосмысленное подобие музыки стало насыщеннее. – Это я понял и вполне поддерживаю, – спокойно проговорил он, переводя взгляд с клавиш на затылок Олежи и обратно. – Но объясни мне, прошу тебя, как ты собрался добиться этого всего за пару лет. Ты что, нашёл невесту княжеского рода? Иначе я не понимаю… – Помнишь, я писал тебе?.. – Олежа на секунду с улыбкой обернулся к Антону, но потом снова вернулся к своим октавам. – Я лучший студент училища, и мне сделали предложение. Сейчас очень нужны умелые инженеры, сам представляешь, да?.. Мне разрешили стать ассистентом известного мастера, не дожидаясь окончания учёбы. Я впрочем, уже и сам изучил программу до конца. То есть… насколько смог… – его речь становилась всё более сбивчивой, а голос нервным, словно пытался тягаться по высоте со звуками клавиш. – И я… я думаю, что это не столько честь, сколько возможность… Ведь намного чаще титулы раздаются… понимаешь, в таких делах… Антон ударил по клавишам сильнее прежнего, убрал руку от фортепиано и выпрямился. Он не совсем разобрал, но, кажется, внутри него что-то разбилось. Может быть, остаток веры в человеческое благоразумие. – Ты обезумел?! – его голос звучал едва ли не мрачнее его басов. – То есть ты горбатился и корпел над учебниками все эти годы, чтобы стать калекой на фронте? Это твой важный разговор? Олежа вскочил с табурета, будто получил оплеуху, и сделал два шага назад. Между ними образовалось метров пять пропахшего горячим воском воздушного пространства. В первый момент Олежа ощетинился, даже волосы, казалось, вздыбились, а пальцы на ладонях напряглись. Но спустя секунды, словно до конца осознав услышанное, отвёл взгляд и устало ответил: – Нет же, ты преувеличиваешь, – Олежа, будто не зная, куда деть руки в отсутствии клавиш, то потирал ладони друг о друга, то переплетал или нервно сводил пальцы. – Я никакой не солдат, хоть и получу звание. Я буду работать в тылу, как конструктор. Как помощник пока… то есть… там не так уж и опасно… Антон не мог поверить, что всё ещё выслушивает эту чепуху. Или компресса оказалось недостаточно или… – Ты что, забыл свои же статьи? – пытаясь говорить спокойнее, Антон снова протёр переносицу, и в этот раз на пальцах осталось меньше краски. – Нет никакого безопасного тыла. Тебе предложили отправиться не потому, что ты выдающийся студент, а потому что уже даже студенты подходят. Специалистов нет – выбирать не из кого! Олежа сделал несколько шагов в сторону, будто пытаясь отгородиться от доводов Антона, спрятавшись за громоздкий музыкальный инструмент. – Зря я надеялся, что ты поймёшь, – он резко выдохнул и обиженно отвернулся. – Подскажи, как мне понять, – Антон сделал два шага вслед за Олежей, отчего тот ещё дальше продвинулся, обходя фортепиано по кругу, – желание лучшего друга совершить самоубийство. – Ты же сам… – Олежа не смотрел в глаза, внимательно изучая какую-то точку на ковре. – Ты сам говорил, что надо бороться даже когда все и всё вокруг против! Что даже тогда есть выход, если… – Антон не мог точно разобрать, что слышал в голосе. Было ли это отчаяние, страх, вызов, мольба, что-то другое, всё вместе или ничего из этого. Но голос Олежи слабел, и это оставляло надежду. – Если присмотреться! Ты что же, предлагаешь мне бросить Оленьку?! – Я никогда такого не говорил, – возможно, Антону стоило бы возмутиться на это обвинение, но почему-то ему наоборот стало спокойнее. Как всегда бывает, когда, наконец, осознаёшь настоящую проблему. Он сделал ещё шаг вслед за Олежей, и тот синхронно отдалился. – Значит, вот, в чём дело? Неужели это единственный выход, который разглядел? Хочешь, сожжём поместье того мерзавца? Клянусь, я на это способен. Олежа нервно рассмеялся и закрыл лицо ладонью. – Ты мне не веришь… – он убрал руку и медленно прошёлся дальше, почти завершив свой круг. – Не веришь, что я решусь на подобное. – Олежа улыбнулся уже спокойнее сделал глубокий вдох. – И я тебя понимаю. Правда понимаю… Только... Антон тоже вздохнул, подумав, что сейчас, возможно, удастся повернуть диалог в нужное русло. – Только? – осторожно спросил он. Олежа был очень бледен. Он поднял глаза на Антона, но сразу отвёл взгляд, посмотрел на свои ладони, потом его лицо резко налилось краской, он повернулся в сторону, но затем с явным усилием ответил Антону на прямой взгляд. – Только это ничего не изменит, – тихо, но чётко проговорил он. – Это моё решение. – Олежа двинул рукой, крышка фортепиано с ударом спрятала клавиши, а несколько свечей потухли. – Моё!