Линия сердца

Артемий бежал со всех ног. Во всей этой вакханалии беззащитные курьеры умирают чертовски быстро. Нужно поскорее достать приказ и покончить со всем этим адом раз и навсегда. Под ногами путаются трупы, хлопки выстрелов стали привычны, как шум ветра, больные в немой мольбе тянут к врачевателю руки. Скоро они все будут здоровы. Артемий не позволит больше никому умереть. Вот и Приют. Бурах затормозил перед самой дверью и, переведя дух, сжал за пазухой рукоять своего Перста. Открыл дверь... и остолбенел. Повсюду тела мёртвых солдат. Курьер лежит лицом в луже собственной крови. Фигура в змеином плаще восседает в кресле посреди этого лепрозория. — Ойнон?.. — Ты удивлён, Бурах? Я удивлён не меньше. — Спокойный голос бакалавра едва заметно дрожал. — Но похоже, что все эти дни я шёл именно к такому поступку. Мне приписывали всяческие злодейства, в которых я не был повинен. Говорили, что я занимаюсь мародёрством в свободное от работы время. Говорили, что по ночам я хожу с револьвером по улицам и убиваю людей. Зря, что ли, наговаривали? Артемий медленно приблизился и поглядел на распластанного по полу невинного курьера. Затем на Данковского. С подола плаща капала кровь, левая рука зажимала ранение на боку. — Это ты их так? — Я. Взгляд карих глаз тяжелее пушечного ядра. Взгляд человека, в котором эпидемия выжгла всю человечность. — Но ведь он всего лишь нёс бумаги... — Именно. И донёс бы, — кивнул Даниил. — Упрямый. Преданный. Себя забывший. Как и все мы, впрочем... Такой уж, как вы говорите тут, пряный сентябрь выдался в этом году. — Пряный. Это точно, — рассеянно отозвался Артемий. Не верится даже, что Данковский на такое способен. Больно видеть, как некогда благородный, самоуверенный, но участливый ойнон превратился в холодного и рассчётливого могоя, который не считался с потерями. — Осуждаешь меня? — вдруг спросил бакалавр. Артемий застыл в изумлении. Ему не всё равно? — Разобраться нужно, прежде чем осуждать. Объясни сначала — зачем. — Военные уезжают. Увозят свои проклятые пушки. Генералу нужно куда-то пальнуть напоследок, чтобы отчитаться Властям. Приказ, мол, выполнен. — Черты бакалавра заострились — то ли от презрения, то ли от боли. — По людям не хочет, а разрушить что-то надо. Но по Многограннику я ему стрелять не позволю. Насколько это в моей власти — не позволю. Он тут самый живой, если угодно. — Куда ты дел приказ? — Пепел на полу видишь? — Данковский кивнул на серую кучку рядом со свечой. — Еле успел к твоему приходу. Хорошо, что сжёг, а не съел. Ты же у нас хирург, с потрохами бы вынул. Бурах сдвинул брови. Это шутка или он правда настолько плохого о нём мнения? — Я людей за бумаги не убиваю. — Послушай... — Даниил медленно поднялся, морщась от боли. — Многогранник... это единственное, что есть ценного в этом месте. Возможно, ваш город затем и рос тут три сотни лет, чтобы на вершине этой навозной кучи вырос такой вот цветок. — Полегче, с местным разговариваешь. — Надеюсь, это не помешает тебе меня понять. Я тебе сейчас всё честно объясню. Прямо как близкому человеку. Артемий видел, что ему больно стоять, но в глазах Даниила горело желание достойно всё растолковать, добиться понимания. Впервые он смотрел на Бураха, как на равного. — Помнишь, я рассказывал тебе про танатику? Многогранник — вершина изысканий всей моей жизни. Только с его помощью победа над смертью станет возможна. К тому же Башня не пропускает в себя чуму, это идеальный изолятор. Соберём всех здоровых людей там, а город прикажем разбомбить. Блок меня послушает. — Что? Ты в своём уме? — Болезнь въелась в этот город. Его уже не спасти. Создадим ноев ковчег и погребём чуму под руинами. А на том берегу Горхона Стаматины построят новый город, лучше прежнего. Это будет самый разумный исход. — Разумный? А как же больные люди? Ты же давал клятву Гиппократа! — Им уже не помочь, — сокрушённо покачал головой Даниил. — Я могу им помочь. Если выдернуть штырь Многогранника из земли, у меня будет достаточно крови, чтобы сделать панацею для всего города. — Нет. — Острый взгляд Данковского сверкнул сталью. — Пока я дышу, я никому не позволю и пальцем его тронуть. Это дело чести, и на компромиссы я не пойду. — Но я клялся защищать город... — Артемий. — На лице Данковского отразилась боль. — Подумай ещё раз. Для меня нет ничего дороже принципов. Сам видишь, что случается с теми, кто идёт им наперекор. — Прости, ойнон. Но я не брошу людей умирать ради каких-то там утопий. Даниил шумно выдохнул, достал револьвер и направил его в лоб Бураху. Понимание. Такая хрупкая вещь. Ещё недавно Артемий понимал ойнона с полуслова (только если он не говорил на латыни или не рассказывал что-то научное). А теперь он едва ли может уловить линии его мыслей и осознать его резоны. Зачем ему этот Многогранник? Он ведь уже не ребёнок, не сможет в нём ничего увидеть. Да и для детей эта Башня вредна, мешает им взрослеть, не отпускает в реальный мир. И как она поможет победить смерть? Данковский, конечно, идеалист, но неужели он всерьёз задумал достичь бессмертия? Он ведь и вправду пристрелить может за свои чёртовы принципы... Да собственно и шабнак бы с ним, с этим городом. Все близкие Артемию люди его стараниями здоровы, он никого не потеряет. Но вот больные горожане... Знать бы ещё, сколько их осталось. — Не заставляй меня брать на душу ещё один грех, — с затаившейся в приказе просьбой сказал Данковский. — Единственный кто тебя заставляет — это ты сам, — твёрдо ответил Артемий. Нет, Даниил не выстрелит в того, с кем всё это время делил тяготы эпидемии. Не посмеет. На лице Данковского проступало едва сдерживаемое отчаяние. Расширенные зрачки метались в сомнениях. Зрачки... Это от морфия или... Артемий взглянул на его шею. Слегка вздутые артерии пульсировали в каком-то невообразимом ритме. Вокруг глаз и под скулами расплылись нездоровые тени. Мать честная, как же он раньше не заметил... — Даниил... Да у тебя ведь песчанка. — И что с того? — Данковский стиснул зубы, едва удерживая внутри бездну боли. — Думаешь, у меня не хватит сил закончить начатое? Нет, сил у столичного доктора хватит на что угодно. Если его цель не достигнута, то он из гроба встанет, а своё сделает. Артемия тревожило совсем другое. — Да ты ведь сам не попадёшь на свой ковчег. В Многогранник пустят только здоровых. — Чёрт тебя дери, я знаю! Хватит говорить очевидные вещи! — сорвался Данковский. — Одна жизнь ничего не меняет! Сам же говорил, что я не считаюсь с потерями. Его рука начала дрожать под тяжестью револьвера, но дуло по-прежнему неумолимо смотрело Артемию между глаз. — И я не стану считаться с твоей потерей, Бурах. Всё разрешится по-моему. Тебе пора встать на сторону победителя. Оглушённый отчаянным признанием, Артемий его уже не слушал. — Ты же знаешь, у меня нет больше панацеи. И порошочков уже нигде не найти. Я всех своих вылечил, ойнон. Кроме тебя. Так что не обессудь, придётся снести твою Башню. — Ещё один шаг, и я снесу твою. — Щёлкнул взведённый курок, подтверждая серьёзность намерений. Артемий замер. Данковский был ослаблен болезнью и ранением, у него дрожали руки и сбивалось дыхание. Но он всё равно не отступит. Будет стоять на своём до последней капли крови, найдёт и убьёт третьего курьера, доползёт до генерала и прикажет бомбить город. Артемий прекрасно это знал. Он и сам такой. Только он борется не за абстрактные идеалы, а за своих близких. Сердце подскажет верную Линию, а воля сделает любой выбор правильным. Мгновение — и рука с пистолетом скручена за спиной, а бакалавр полностью обездвижен крепким захватом. Из Данковского посыпалась грязная ругань вперемешку с латынью, но Артемий лишь невозмутимо пнул выпавший револьвер вглубь дома и крепкими пальцами зажал сонную артерию. Отчаянное сопротивление начало ослабевать, а вскоре прекратилось вовсе. Артемий перехватил бессознательное тело за подмышки, заботливо усадил его в кресло и покинул Приют. Когда всё закончилось, Бурах нашёл Данковского у Собора без сознания, покрытого пылью разрушенного Многогранника. В смертельно бледном запястье чувствовался слабый редкий пульс. Столичный дурак... Как же он собрался победить смерть, находясь в терминальной стадии песчанки? Всё витает в своих грёзах, а о людях думать не хочет. Не хочет думать о себе. Хорошо, что рядом есть сердобольный менху, готовый позаботиться обо всех безумцах и мечтателях этого мира. Кровь для панацеи уже набрана, до берлоги осталось совсем немного. Несносный бакалавр, конечно же, будет в ярости, когда придёт в себя. Пусть буянит, главное, что будет жив. Пройдёт время, и он скажет Артемию спасибо.