С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Блядь, я сказал это! Я сам охренел от того, что сказал, не говоря уж о Рэндсе, который вообще прикрыл глаза и неожиданно начал заваливаться набок. Под бурные рукоплескания туалетных завсегдатаев я подхватил его и втащил в освободившуюся кабинку, без единого слова возражений со стороны очередников. Притиснув его к стене, я захлопнул хлипкую дверь и запер ее на задвижку. Мой Рэндс был испуган и мелко дрожал. Он так и не открыл глаз, а только еще крепче зажмурился, казалось, даже перестав дышать. – Ну, – я требовательно тряхнул его. – Давай, устрой мне обучающий мастер-класс, или ты решил слиться по-тихому? – Блядь, Гейл, ты это серьезно? – прошептал он, открывая один глаз и глядя на меня снизу вверх. – Блядь, Рэндс, да! Что тут такого? Ты хочешь избавиться от стояка, а мне не нравится способ, который ты для этого выбрал. И, блядь, не только способ, но и средство, – особенно подчеркнул я. – Какого хрена бы мне не помочь тебе? – Но ты никогда раньше… – пробормотал он едва слышно. – Не переживай, я способный, – улыбнулся я и стал расстегивать ремень на его джинсах. – Гейл, – он открыл второй глаз и как-то совершенно беспомощно посмотрел на меня, затем опустил голову и схватил за руки. – Если это какая-то шутка или такая игра, или просто ты напился и у тебя такое настроение – довольно. Я не поеду никуда, нахуй все, только не надо дальше это продолжать. Пожалуйста! Уловив дрожь в его голосе, я приподнял за подбородок его лицо и увидел слезы в распахнутых прозрачных глазах. И море нежности, которое долгое время скрывалось где-то внутри, вдруг затопило меня и стремительно рванулось наружу. Я схватил его в охапку и прижал к себе так сильно, как только мог. – Ты что, Рэндс? Не надо, не плачь, ничего ведь не случилось, всё хорошо. – Ты! Ты со мной случился, Гейл! – он попытался отстраниться и решительно уставился мне в лицо своими заплаканными глазами. – Ты! – Да, – примирительно сказал я и, наклонившись, поймал губами слезинку, катящуюся по его щеке. А потом нежно поцеловал сначала один мокрый зажмурившийся глаз, а потом второй. – Да, я случился. Но ведь и ты со мной случился, Рэндс, разве не так? Он замер, а потом снова впился своим прозрачным взглядом в мое лицо, как бы ища подтверждения услышанному. Я опустил руки и молча смотрел на него, пытаясь определить для себя, что конкретно чувствую к нему, и позволяя ему тоже увидеть это. И он, кажется, увидел, потому что вдруг приподнялся на носки, обнял меня за шею и робко поцеловал. – Ну уж нет, Рэндс, – я снова прижал его к стене, коленом развел его ноги в стороны и дал почувствовать свое возбуждение. – Давай уж по-взрослому, я же знаю, как ты умеешь. Ну и да, мы полчаса целовались в этой тесной туалетной кабинке как два придурка, как будто нам некуда было пойти и как будто мы не спали до этого полгода в одной постели. И да, всё это было из-за меня, потому что я, как говорит Рэндс, блядский жираф и очень многие важные вещи доходят до меня с трудом и спустя очень долгое время. Как, например, то, что я способен его ревновать, как ебаный Отелло. Я начал дергаться еще тогда, когда Рэндс полез обниматься к этой девчонке. Какого хрена я вообще смотрел за ним? Ну, я типа беспокоился о нём, как старший товарищ. Пошел, быстренько заказал себе виски, а потом отыскал стратегически правильное место на одном из балконов, цедил алкоголь и наблюдал, как он развлекается. И то, что я видел, нравилось мне с каждой минутой всё меньше и меньше. Да, черт возьми, оно мне вообще с самого начала не нравилось! Перестало нравиться, еще когда мы только собирались в этот долбанный клуб. Он из душа уже другой вышел! Напялил эти свои узкие джинсы, а потом еще полчаса вертелся перед зеркалом, укладывая волосы, такой весь изящный и томный, настоящая балерина в отставке. Да у него, блядь, даже походка изменилась! Стала виляющей и соблазнительной, как… как у настоящего гомика! Я никогда не видел его таким и никогда не думал, что увижу. Какого хрена мне нужно было затевать весь этот дурацкий поход в гей-клуб? Старый, маразматический идиот! А когда на горизонте замаячила эта аргентинская, или мексиканская, гора мышц, которая так беспардонно и нагло начала тискать моего Рэндса, я вообще чуть с ума не сошел. Я не хотел даже думать о том, что этот любитель текилы и пасодобля сейчас утащит его куда-нибудь и там будет гнуть его, лизать, долбиться членом в его нутро… Блядь, да никогда! Потому что это МОЙ РЭНДС!!! И нахуй всех гомиков на свете! В конце концов, если он собирается трахнуться с таким уродом, то чем я хуже?! И если я замутил все это (идиот-идиот-идиот), то я всё и разрулю, потому что лучший способ обезвредить бомбу – отдать ее тому, кто ее подложил. – Рэндс, – я опять взялся за его ремень и принялся неловко расстегивать его. – Позволь мне… – Нет! – он испуганно дернулся и снова поймал мои руки. – Гейл, я… Тебе не надо. Я хочу сказать, что тебе ничего не надо, и… – Я ничего не буду делать, Рэндс, – сказал я. – Просто отпусти мои руки и не переставай меня целовать. Я справился с его ремнем, а затем расстегнул пуговицу на джинсах. Он застыл, чувствуя, как я осторожно тяну вниз молнию, а затем просовываю руку к нему в штаны и накрываю ладонью его возбужденный член. – Гейл… Я затыкаю его поцелуем и принимаюсь дрочить ему, ловя каждый вздох, каждый стон, каждый звук, который он издает. Когда он начинает подаваться мне навстречу, у меня срывает крышу, и я начинаю шептать ему на ухо то, чего не говорил ему даже в своих самых сокровенных фантазиях: – Давай, хороший мой, толкайся сам… Вот так, молодец… Я хочу, чтоб ты кончил, Рэндс… Мальчик мой, давай... Красивый мой… Маленький мой… Да, вот так… – Ах, Гейл! – стонет Рэндс и, вытягиваясь в струну, кончает мне в руку. А я, блядь, не могу поверить в то, что это произошло. Потому что это чертовски охрененное чувство, когда ты заставляешь кончить того, о ком столько времени даже не мог и мечтать. И он смотрит мне в глаза, и я вижу в них всё-всё-всё и даже больше. И подушечками дрожащих пальцев он проводит по моим губам, потом по подбородку, по шее вниз и только собирается что-то сказать, как я опережаю его: – Блядь, Гейл, ты такой красивый! – Какой ты придурок, Гейл, – счастливо улыбается он, и я понимаю, что на лице у меня расплывается такая же безудержная и счастливая улыбка. – Только вот не надо сейчас пытаться оказать мне ответную любезность, – я удерживаю его руки, которые под шумок уже начали расправляться с моим ремнем. – Мы итак слишком злоупотребили гостеприимством этого заведения. Поехали домой. Или… у тебя еще есть дела? – Какие, нахуй, дела, Гейл? – смеется Рэндс, подтягивая джинсы. – У меня сейчас может быть только одно дело – добраться до того, что у тебя в штанах! Ну, и мы поехали домой, и целовались и лапались в такси, потому что не могли перестать прикасаться друг к другу. И мне казалось, что всё это происходит не со мной, потому что просто не может со мной происходить. Потому что Рэндс не девчонка. Потому что, мать твою, у него нет сисек – и это почему-то особенно заводит меня. Потому что он пахнет моим лосьоном после бритья. Потому что я столько раз трогал его везде, и никогда – так. Потому что он плакал из-за меня… Да, блядь, просто потому что такое чудо, как Рэнди Харрисон, не может достаться мне просто так в каком-то переполненном туалете клуба для извращенцев! Когда я сказал Рэндсу, что он со мной случился, я не лукавил и не просто повторил то, что сказал мне он, – нет. Я конкретно именно в тот момент и понял, что влюблен в него, причем уже давно и бесповоротно. И я не скажу, что так уж сильно обрадовался этому пониманию. Ну да, я не хотел себе признаваться в этом и я много чего врал себе по этому поводу столько времени. И что мне просто нравится подначивать малолетнего гомика, и что мы, блядь, партнеры и идеально подходим друг другу, и что мы друзья, и что я должен позаботиться о нем, потому что он в этом городе никого не знает (как будто я знаю тут всех и каждого), и что он, блядь, не такой, как другие, и даже что я маньяк-извращенец-педофил, который воспылал преступной страстью к парню на восемь лет младше и моей карьере конец, если кто-нибудь об этом узнает… Я врал себе что угодно. Однако правда заключалась в том, что я с самой первой встречи запал на него и меня ужасно бесило, что он не отвечал мне взаимностью! Он никогда, даже во сне, даже когда был в хламину пьян или укурен, не пытался подкатить ко мне. И это угнетало меня. Сначала я провоцировал его как мог, потому что, черт возьми, он гей и он должен был как-то адекватно реагировать на все эти поцелуи и прикосновения. Блядь, что я несу? Как адекватно? В общем, он не реагировал и вёл себя как обычный парень… Стоп-стоп-стоп! Какой «обычный»? Он не был обычным, он был самым потрясающим парнем из всех, которых я встречал в своей жизни! И он совершенно не вёл себя как гей и был так возмутительно умен и красив! Он просто был классным – таким, каким я так и не стал в свои тридцать два года. Я пытался понравиться ему. Господи, чего я только не делал! Я всегда, всю свою жизнь знал, что никто нормальный не станет терпеть такого, как я. Ни один нормальный человек, ни одна нормальная женщина – никто. Потому что я заносчивый зануда, я скучный, я совершенно обычный и неинтересный человек. Поэтому я старался. Я никогда не был таким, каким я был на съемках Queer as folk. Это был не я – это был, как говорил Рэндс, Хуан Карлос испанский, блядь. Но я готов был стать кем угодно, лишь бы он был рядом и продолжал ходить со мной в кино, пить пиво, смеяться моим шуткам и целомудренно сопеть на другой половине кровати. Рэндс был для меня батарейкой, от которой я мог светиться двадцать четыре часа в сутки, и неужели кто-нибудь думает, что я посмел бы испортить всё это, подкатив к нему с какими-то идиотскими предложениями? Тем более, что из меня такой же гей, как из лягушки – прокурор. Да я и минет-то толком сделать небось не сумею! – Кстати, я должен тебе минет, – прижимаю я к себе сильнее Рэндса и трусь щекой о его висок, вдыхая запах нашего ванильного шампуня. – Я помню, – улыбаясь говорит он. – Можно я буду называть тебя мистер Яотсосутебепрямосейчас? – Вот уж нет! Блядский жираф мне нравится больше!