С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

В общем, я не знаю, как мы добрались до дому и не убились по дороге, выпав сэндвичем из такси, грохнувшись с лестницы или поломав к чертовой матери лифт. Хотя нет, я все-таки падал два раза, запутавшись в своих штанах, которые Рэндс умудрился мне расстегнуть и стянуть практически до колен. Он никак не мог оставить меня в покое и хватался за мою ширинку у каждой стены или какой-нибудь другой вертикальной конструкции, к которой можно было меня прижать. – Блядь, Рэндс! Это же я должен тебе отсосать! – Какая разница! – резонно возражал он, норовя опуститься передо мной на колени. – Я не такой принципиальный, как некоторые, я могу свою очередь и пропустить! Я поднимал его, целовал и тащил дальше, ворчливо выговаривая, что столько времени хотел его и мечтал об этом, что ему не удастся отделаться каким-то жалким уличным минетом. – Жалким минетом?! – возмутился Рэндс. – Да ты… Что ты понимаешь вообще в минетах, индюк питтсбургский?! – Кто?! – я вообще офигел. – Почему «питтсбургский»? – Ага! – победно возопил он. – «Индюк» тебя не смущает? Я заржал. Меня действительно «индюк» не смутил нисколько, а вот «питтсбургский» – это было что-то новенькое. Я привык, что ко всем прозвищам, любовно данным мне Рэндсом, обязательно прилагается эпитет «блядский» – «блядский удав», «блядский жираф», «блядский хомяк», «блядский мотоциклист»… кем я только не был. Помнится, на презентации пилотной серии, он весь вечер назвал меня блядским пингвином, нисколько не смущаясь тем, что сам тоже был наряжен во фрачную пару. Поэтому тот факт, что «индюк» почему-то вдруг «питтсбургский», меня, и в самом деле, поразил. – «Индюк» ничуть не хуже «жирафа», Рэндс, – пояснил я, проталкивая его в дверь подъезда. – А вот «питтсбургский» звучит как наезд! – А это и есть наезд! Потому что лучший жеребец Питтсбурга в твоем исполнении кончает как блядский индюк! А это говорит о том, что ты понятия не имеешь о нормальных минетах! – Блядь, Рэндс! – я в который раз охренел от непредсказуемости его ассоциативного мышления. – Вот только дай мне до квартиры добраться, и я покажу тебе, что такое настоящий минет! – Ты хотел сказать «натуральный» минет, Гейл? – съехидничал он и рванул к лифту. – Погоди только, я завещание напишу! Вдруг я сразу обращусь и умру от стыда за то, что был геем! Понятно, что дальше кабины лифта ему убежать не удалось, и мы чуть не разнесли ее в щепки, целуясь и сдирая друг с друга одежду. При этом мы умудрились три раза нажать на кнопку стоп и четыре раза вызывали диспетчера, который в конце концов пригрозил нам полицией. Когда мы добрались, наконец, до квартиры и, стянув с себя последнюю одежду, повалились на кровать, мы не знали, что делать, с чего начать и как именно, и поэтому просто во все глаза пялились друг на друга, задыхающиеся и возбужденные до предела. Мой Рэндс был прекрасен: светлые волосы, спадающие на лоб; нежная алебастровая кожа; глаза – прозрачные, бездонные, пьяные. У меня мозги отшибло при одном взгляде на его порозовевшее гибкое тело, во рту пересохло, стояло до боли, до умопомрачения, хотелось просто накрыть собою и целовать, целовать всего его – шею, грудь, бедра, член… – Рэндс, – простонал я. – Блядь, где ты был двенадцать лет назад? – Не знаю, где был, в школу ходил, а что? – он облизнул искусанные губы и хищно нацелился на мой пах. – Ну, ты готов к образцово–показательному гейскому сексу? И, блядь, меня не стало. Я просто исчез, растворился, перестал вдруг существовать. И ничего вокруг не понимал, не соображал и не видел, пока не кончил. А потом увидел и услышал его «Ах, Гейл!». Потом снова кончил. А потом зажмурил глаза и с устрашающей ясностью понял, что с этого самого момента мой Рэндс может делать со мной все что захочет, а я только буду мечтать, чтобы он хотел и делал почаще. Потому что за, еще вчера казавшееся мне сомнительным, счастье оказаться с ним в постели (по-настоящему, как сейчас), я готов целовать ему каждый день ноги и в прямом смысле носить на руках! – Тебе понравилось, Гейл? – Блядь, это было круто! – честно признался я. – Мне кажется, что все эти годы я не жил, а только и делал, что ждал тебя. – Ты говоришь как настоящий гомик, – хихикнул Рэндс. – Ну и плевать, – я притянул его к себе и благодарно поцеловал. А потом он задремал у меня на плече, а я рассматривал его и просто охуевал от всего произошедшего. Полгода мы провели рядом друг с другом, практически не расставаясь, и никогда не делали ничего подобного. Да я, блядь, и представить себе не мог, что это может быть так… прекрасно! Наверное, я действительно гомик, потому что мне нравится! Мне нравятся эти сумасшедшие жадные ласки, искусанные губы, нравится, как Рэндс потеет от возбуждения, как стонет подо мной, как выдыхает: «Ах, Гейл!». А главное, я счастлив, что он рядом, и он по-прежнему мой – теперь уже без вариантов. Мне кажется, или все это уже когда-то со мной было? Так же теплое, родное и маленькое сопело рядом, прижималось всем телом и счастливо улыбалось, потому что я перед этим высушил все-все его слезы, зацеловал до багрянца щеки, понарассказывал сказок и защекотал до икоты? И эта невозможность выразить свои чувства и только сумасшедшая радость в глазах, и только сдавленное «Ах, Гейл!», сквозь смех в раскрытые губы. Было, было! Так маленький Дэйв прибегал в мою комнату по ночам, залезал под одеяло и льнул ко мне, обдавая конфетным запахом детскости. И жаловался на свою несчастную жизнь ученика начальных классов, в которой его ругают учителя, тиранят одноклассники, наказывает отец. А я, чья жизнь была ненамного слаще, утешал его, тискал и щекотал, стараясь заставить забыть про всё на свете, выполняя функцию защитника и старшего брата. «Скажи спасибо, что тебя тоже не назвали Гейлом, как отца и деда, – шептал я ему в маленькое ушко, а он корчился от смеха. – Быть Гейлом ужасно, Дэйв, – это хуже, чем когда тебя обзывают вонючкой». Он боготворил меня. Став взрослым, я так сильно и до сих пор скучал по этому ощущению своей исключительности и неповторимости для кого-то… – Рэ-э-эндс, – я еле слышно шепчу в другое маленькое ухо. Но он слышит и, открыв глаза, сразу улыбается и тянется ко мне. – Ах, Гейл! – в его голосе пенится нежность и беспрерывный восторг. А руки уже гладят меня и требовательно сжимают. – Я долго спал? – Да, и, между прочим, храпел, как трактор! – Не ври! Среди нас есть только один блядский трактор – и это ты! – он откатывается на край кровати и, делая серьезное лицо, говорит: – Я думаю, это возрастное. – Что-о-о? – я пытаюсь ухватить его за что-нибудь, но он уворачивается и хохочет, а я каждый раз вцепляюсь пальцами в пустоту. – В твоем возрасте это нормально, Гейл, я бы не стал так переживать… – Я придушу тебя прямо сейчас вот этими вот старческими руками! – я кидаюсь на него и рывком подминаю под себя, завожу ему руки за голову и прижимаю к матрасу. Он не сопротивляется, просто смотрит на меня своими серыми счастливыми глазами, и смех еще искрится в них и выгибает уголки губ вверх. – Кто-то обещал мне отсосать, – напоминает он. – А теперь ты хочешь меня задушить, чтобы не выполнять своего обещания? Какой, однако, ты коварный, Гейл! Ну и, да, потом мы еще пару раз трахнулись. А потом опять целовались и тискались, потому что решили не спать, чтобы не проворонить самолет Рэндса, регистрация на который начиналась в десять утра. Валялись в постели до тех пор, пока я все не испортил своим минетом, потому что делал его как дурак, о чем Рэндс не преминул сообщить мне открытым текстом. После этого мы решили чего-нибудь съесть и начинать собирать вещи. И всё встало на свои места, стало как всегда и как надо. Мы занимались каждый своим чемоданом, трепались ни о чём, сплетничали и смеялись, по-доброму подкалывая друг друга всем произошедшим. Даже предстоящая разлука нас не пугала, потому что по сравнению с тем временем, которое мы потеряли, какие-то жалкие две недели врозь совершенно ничего не значили. – Ты будешь звонить мне, Гейл? – спросил сияющий Рэндс, аккуратно укладывая сначала в пакет, а потом в чемодан свои вчерашние многострадальные джинсы, при одном взгляде на которые я озверел. – Каждый день, – пообещал я. – При одном условии. – Каком? – Выкинь эти блядские джинсы!