С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Гейл оказался потрясающим любовником. Я не могу подобрать слов, чтобы описать то, что творилось со мной каждый раз, когда он притягивал меня к себе за талию, требовательно и нежно заглядывая в глаза. Только блядский Гейл так умел! Развести меня на секс, в любое время и в любом месте, не говоря при этом ни слова и даже, в общем–то, особенно не напрягаясь. Господи, я совершенно не мог сопротивляться ему! Я, такой серьезный, приличный и интеллигентный, всю жизнь считающий, что трахаться в туалете – это дурной тон и плебейство, сейчас делал это с завидной регулярностью и просто сходил с ума от восторга! Блядь, я научился кончать в самых немыслимых позах, в самых неприспособленных для занятий любовью местах, вжимаясь в двери и стены, холодные и гладкие, шершавые и крошащиеся, чистые и не очень. Стоя на дрожащих, разъезжающихся ногах, упираясь лбом, руками или спиной в стулья, кресла, шкафы, железные поручни и во что только придется, содрогаясь от мощных толчков, разрывающих изнутри и одновременно дарящих невыразимое блаженство, я так блядски громко стонал, что Гейлу частенько приходилось закрывать мне рот, чтобы не привлекать к нам ненужного внимания. Я совершенно не мог находиться рядом с ним. Гейл, как омут, как водоворот, как блядская черная дыра, затягивал меня в пучину неконтролируемого желания. Я превращался в дрожащее желе, в жалкий бесформенный студень, желающий только одного – принять его в себя, вобрать целиком, растечься по всей площади его тела, чтобы обрести новую, более совершенную форму. Поэтому везде, кроме съемочной площадки, мы были порознь. Мы даже старались не находиться долго в одном помещении, потому что иначе всегда всё заканчивалось одинаково – в ближайшем туалете, кладовке для реквизита или чьей-то пустующей гримерке. Когда мы оставались наедине – мы забывали, как говорить. Когда прикасались друг к другу – переставали дышать. Когда он входил в меня – я умирал, исчезал, испарялся, становился капелькой пота, стекающей по его гладковыбритому подбородку. Это безумие продолжалось месяца полтора. Потом как-то всё начало устаканиваться, накал страстей начал спадать и все вошло в какое-то более-менее спокойное русло. Я понимал, что так и должно быть и это нормально, только вот моё собственное состояние пугало меня не на шутку. Как бы это ни было унизительно, но я вынужден был признать, что конкретно подсел на Гейла, моя сексуальная зависимость от него была налицо и я просто не знал, что теперь мне со всем этим делать. А Гейл снова был Гейлом, царем и богом нашего небольшого, но довольно многолюдного мирка под названием Queer as folk. Он снова милостиво принимал знаки внимания, позволял поклоняться себе, флиртовал с поклонницами и даже завел какие-то ежедневные биллиардные сражения с Хэлом и Питером в ближайшем скучном клубе любителей пула. В это время я сидел дома, читал или переписывался со своими нью-йоркскими друзьями по интернету, а когда он возвращался, усиленно делал вид, что ни капельки не скучал и прекрасно проводил время. Потом мы вместе ужинали перед телевизором или просто болтали, валяясь рядом на ковре и покуривая джойнт, потому что Гейл, казалось, приволок из дому пожизненный запас марихуаны. – И как тебя только не арестовали в аэропорту со всем этим добром? – удивлялся я. – Надо уметь играть лицом, – самодовольно ухмылялся Гейл. – Например вот так, – и он изображал из себя надменного и напыщенного засранца, владельца заводов, роллс-ройсов и собственной яхты в Средиземном море. – Ну, кому придет в голову рыться в моем чемодане? Этого я уже просто не мог выносить и тянулся к нему, хватал за уши и целовал его прекрасное лицо, потом шею, ключицы, прижимался всем телом, и все это переходило в мучительный, тягучий и охуительно медленный секс под кайфом. Трава останавливала время, усиливала ощущения и приправляла их образами дополненной реальности, позволяя чувствовать себя центром вселенной, в то же самое время оставаясь ее самой маленькой пульсирующей частью – звездной бабочкой, пришпиленной к бархатной черноте небосвода. Весной наш роман уже стал чем-то обычным, как и все на свете романы. Его нельзя было назвать прекрасным, романтичным, неистовым, страстным и из ряда вон. Потому что мы не писали друг другу стихов, не дарили цветов и не носили в портмоне совместных фотографий в рамочке из сердечек. Это только в книгах и фильмах все десять лет подряд может быть красиво и страстно, а в жизни ты каждый день просыпаешься с головной болью или болью в заднице, идешь в туалет, сушишь себе волосы феном, чистишь зубы… А иногда так и вообще – после рабочего дня падаешь без сил на кровать и бесишься, когда твой партнер храпит, как паровоз. Хорошие моменты были, были охуительные моменты, но большей частью всё как у всех, и никаких там обожемойблятькакоесчастье. Мы совсем не были похожи на героев, которых играли. Я даже где-то презирал восторженного Джастина, который никак не мог взять себя в руки и перестать тряпкой обвиваться вокруг ног своего взрослого любовника. История, которую мы создавали на экране, не имела ничего общего с нашей историей. Однако при помощи чувств, которые мы испытывали друг к другу, при помощи реакции наших тел, а главное – при помощи грима и монтажа, на экране происходило нечто потрясающее. Мы с Гейлом зачастую сами охуевали от того, как круто и горячо мы смотримся вместе. – Блядь, это нечто! – только и мог восклицать я, целуя его куда придется и глядя на то, как мы кувыркаемся на экране. – Неужели мы и вправду так выглядим со стороны, когда трахаемся? – Не обольщайся, – лениво улыбался Гейл, возвращая мне поцелуи. – У нас-то всё по-настоящему, а тут просто розовые сопли какие-то. Если бы все педики были такими, как Брайан и Джастин, на свете бы совсем не осталось натуралов, потому что все хотели бы трахаться только в задницу, не исключая женщин. И если вдруг так случится, Рэндс, то виноват во всем будешь ты, как ни крути. – Да ладно, это еще почему? – Ну, потому, что именно ты играешь так, что всем кажется, что анальный секс – это величайшее счастье человека и кто им не занимается – тот просто мудак. Я, конечно, смеялся над этими шутками Гейла, однако, повторюсь, происходящее настораживало меня и пугало, я действительно ощущал какую-то нереальность и неправдоподобность наших с ним отношений. Ведь Гейл, мать его, натурал, всегда был им и навсегда останется. Он сто раз сам говорил мне об этом, что ему плевать на других мужиков и никто его не возбуждает, кроме меня – «Я не гомик, я просто люблю тебя – понимаешь?». И я сначала радовался этому, а потом мне пришло в голову, что это просто ужасно. Я снова стал замечать (или просто опять начал обращать внимание?), как Гейл улыбается Мишель, как перебрасывается шутками с той самой помощницей гримерши, которая уже пару раз отсасывала ему за декорациями, как внимательно провожает взглядом администраторшу, у которой сиськи размером с аэродром. Это просто сводило меня с ума, я пытался не думать об этом, но получалось у меня плохо, и я готов был лезть на стены от унизительной ревности, которая разъедала меня изнутри. Однажды, опять увидев что-то из этой серии, я не сдержался и принялся истерить – носиться по квартире, хлопать дверьми, перекладывать вещи с места на место, ронять их и громко ругаться по этому поводу. Гейл полулежал на диване у телевизора и старательно делал вид, что ничего не происходит. – Да что, мать твою, с тобой такое, Рэндс? – не выдержал он наконец моих получасовых стенаний и метаний по помещению. – Какая муха тебя укусила? Блядь, это уже несмешно! – А до сих пор тебе было смешно?! – взвился я, как будто только и ждал того, чтобы он задал мне какой-нибудь пустяковый вопрос, чтобы обрушить на него всю свою боль и негодование. – Значит, для тебя это всё шуточки, да? – Что «всё»? – обалдел Гейл и недобро прищурился. – Всё это, – я развел руками, сам понимая всю нелепость своих претензий, но будучи совершенно не в состоянии остановиться. – Всё, что происходит между нами, это для тебя всё шуточки, да? Просто эксперимент? – Рэндс! – он попытался схватить меня за руку, но я увернулся и продолжил носиться по комнате, скидывая с полок книги, диски и безделушки. – Остановись и послушай меня! – Блядь, я не хочу ничего слышать! Что ты мне можешь сказать? Ты сам говоришь постоянно, что ты не гомик! Ты натурал, мать твою, тебе нравятся женщины, у тебя на них стоит! – И что? – преувеличенно спокойно спросил Гейл, выпрямляясь на своем диване и внимательно глядя на меня снизу вверх. – У меня и на тебя стоит. – Вот именно! У натурала Харольда стоит на баб и на меня! Отлично! Ты сам-то понимаешь, что это значит? – И что это значит? – Что я для тебя такая же баба! Не мужчина, не парень, не партнер, не бойфренд, а просто очередная баба! Еще одна дырка, чуть более экзотическая, но просто дырка и всё! Я задыхался от гнева и чувствовал приближение обжигающих, злых и несвоевременных слез. Я почти ненавидел его в эту минуту. За его молчание. За его преувеличенное спокойствие. За неспособность понять, чего я боюсь, и нежелание успокоить меня. – Ты использовал меня! – зло выкрикнул я первое, что пришло мне в голову. – Ты с самого начала знал, что я гей, и использовал меня! Тут Гейл вскочил, и мне на миг даже показалось, что он собирается меня ударить – так силен и энергичен был его порыв. Но он застыл, глядя на меня во все глаза, а потом губы его дрогнули и искривились в холодной и до этого незнакомой мне усмешке. – Рэндольф, – сказал он мне, впервые называя полным именем. – У нас завтра тяжелый день. Давай ты побудешь стервой в другой раз? Черт, это было так унизительно! Из глаз моих хлынули слезы, я не выдержал и набросился на него. От неожиданности он грохнулся на пол, а я упал сверху, со всей дури врезавши лбом ему по губам. Я только услышал, как лязгнули зубы и как застонал Гейл – впервые от боли, а не от наслаждения. Я дернулся и приподнялся над ним – он смотрел на меня и улыбался разбитыми в кровь губами, не делая никаких попыток встать или освободиться. В этот миг мне показалось в лице его что-то демоническое, казалось, он может уничтожить меня одним взглядом, одним шевелением брови, одним взмахом своих черных ресниц. Блядь, как я испугался! – Гейл, у тебя кровь! – закричал я и хотел приподнять его с пола, хотел помочь ему встать. – Заткнись, Рэндс, – спокойно сказал он и поморщился от боли. – Ты мне, кажется, спину сломал. – Что? – я не понял, что он говорит, потому что не мог оторвать взгляда от струйки крови, стекающей из угла его рта вниз, по подбородку и шее, за воротник рубашки. – Вызывай, мать твою, скорую, – сказал Гейл. – И останови эту блядскую кровь, а то я сейчас захлебнусь. Я мигом взял себя в руки, позвонил в скорую и, забыв про все свои истерики, принялся оказывать Гейлу первую помощь. Через пять минут он уже уверял меня, что у него ничего не сломано, просто очень болит, и даже демонстративно начинал шевелить ногами. Потом приехали врачи и, со всеми предосторожностями переложив его на носилки, повезли в госпиталь делать рентген. Улыбчивый доктор говорил, что всё, скорее всего, нормально, но МРТ надо сделать обязательно, чтобы исключить трещины, смещения и защемления позвонков. Позвоночник Гейла, к счастью, действительно оказался цел, однако его оставили в больнице до утра, а меня выгнали, потому что я ему никто и не вписан в его страховку. Надо ли говорить о том, как я себя чувствовал этой ночью? Как не находил себе места, ругал и обвинял себя во всех смертных грехах, жутко хотел напиться и не делал этого только потому, что завтра утром надо было ехать за Гейлом в больницу? Я всю ночь проплакал, уткнувшись в его подушку и размышляя о том, какой же я несчастный кретин, который всегда-всегда проебывает всё самое лучшее в своей жизни. Действительно, это так в моем стиле – не знать, что делать с незапланированно свалившимся на голову счастьем, впрочем, как и с внезапно случающимися факапами. Я плакал, потому что понимал, что если это и не начало конца, то в любом случае, всё уже не будет между нами как прежде. И виноват во всем только я один, со своей неконтролируемой мнительностью и ревностью. Сука, блядь, ну почему я постоянно делаю это?!