С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

После того как я забрал Гейла из больницы, мы оба пытались делать вид, что ничего особенного не произошло. Всё было как всегда, мы даже стали внимательней и предупредительней друг к другу. Я дал себе слово не ревновать и никогда не спрашивать Гейла о его планах на вечер, в конце концов, главное, что мы вместе. И мне было легко выполнять это обещание, ведь все вечера теперь мы проводили вдвоем, а когда Гейл собирался идти играть в пул, он всегда сообщал мне об этом и говорил, во сколько планирует вернуться. Да, всё было хорошо. Однако мне всё чаще и чаще приходилось напоминать себе о том, что я счастлив. И делать вид, что я не замечаю того, как по капле уходит из наших отношений то, что делает их отношениями – доверие. Я мучительно не доверял Гейлу, несмотря ни на что. Моя идиотская истерическая натура (которую я считаю чуткой и интуитивной) все время ждала какого-то подвоха, какого-то обмана, ждала измены и так и жаждала новых страданий. Меж тем всё было совершенно обычно. И секс между нами не стал менее страстным, просто не таким частым. И дело было не в том, что мы работали по семнадцать часов в сутки, добивая последние серии первого сезона. Просто я перестал улавливать эти сбивающие с дыхания волны желания, исходящие от Гейла, когда мы находились рядом. Просто он опять стал ко мне везде прикасаться. Просто это снова всё стало лишено всякого намека на сексуальность, как раньше, я опять цеплялся за его ремень сзади, он пихал мне руки в карманы и механически прижимал к своему боку. Казалось, он привык ко мне, к моему телу, запаху, вкусу… Просто он больше не хотел меня так, как раньше. И, блядь, это было обидно. И я стал задумываться о таких вещах, о которых раньше вообще никогда не думал. О том, каково это – так зверски, так маниакально и безнадежно любить красивого мужчину. Который начинает остывать к тебе, перестает хотеть и уже давно вертит головой по сторонам в поисках новых впечатлений. А что я мог? Что, кроме секса, гей может предложить натуралу? К тому же секса весьма специфического, зачастую сопровождаемого множеством не очень приятных вещей, на которые приходится закрывать глаза? Господи, конечно же я всё понимал: я тот, кто я есть, и я не могу быть другим, но зачем это всё Гейлу, к услугам которого всегда есть десятки других, менее напряжных, вариантов получить разрядку? Терзаясь этими ужасными мыслями, я, едва переступая вечером порог, несся в ванную и истово скреб себя бритвой во всех местах (устал, не устал – пофиг), зачастую только для того, чтобы промытым и вылизанным до скрипа, благоухающим, как парфюмерная лавка, просто улечься с ним рядом и просто уснуть, прижавшись к теплому боку. Я знал, что во сне он обнимет меня, оплетет руками и будет сопеть, уткнувшись носом куда придется – в подмышку, в затылок, в пространство между плечом и шеей. Он спал, а я слушал его дыхание и думал о том, что он со мной только из жалости. И это убивало меня. Я ненавидел себя за слабость, за невозможность принять решение и прекратить всё это сейчас, пока оно не превратилось во что-то уж совершенно жалкое и унизительное. За свои чувства к нему, за это совершенно мудацкое желание быть рядом любой ценой. Вдыхать. Прикасаться. Принадлежать. Даже просто ждать, зная, что он придет. А розовая тележка, набитая бабочками и розами, уже покатилась с горы, потихоньку набирая обороты. Я был не в силах ни остановить ее, ни спрыгнуть, чтобы ободравшись в кровь, возможно, покалечившись, но все-таки остаться в живых. Я продолжал любить Гейла. Мучительно. До смерти. С закрытыми глазами. Когда я ревновал Гейла к женской части нашей съемочной группы, мне казалось, что хуже ничего быть не может. Что вся моя рефлексия по поводу наших изменившихся отношений и есть самое страшное. Однако самый пиздец настал, когда мы начали ездить на встречи с поклонниками сериала. Вот тут Рэндольф Кларк Харрисон узнал, почем фунт лиха – эти четыреста граммов субстанции, известной, главным образом, непостоянством своей цены. По какой-то непонятной причине большую часть поклонников составляли особы женского пола, которые так и вились вокруг всех нас, хищно блестя глазами, пытаясь дотронуться, взять автограф и задать парочку персональных нескромных вопросов. И, что самое неожиданное, у меня поклонниц было не меньше, чем у гетеросексуального Гейла. История Брайана и Джастина пришлась по душе юным девицам и домохозяйкам, которые с готовностью и очертя голову, поверили в красивые сказочки о гейской любви. Джастин вызывал у них жалость и сочувствие, и они переносили это на меня, мне же это было неприятно до отвращения. Все наши подкалывали меня. Особенно почему-то старался Спаркс, закатывая глаза и громко недоумевая: как некоторые могут оставаться геями в окружении стольких сладких цыпочек? – Давай, Рэнди, трахни уже которую-нибудь! – при каждом удобном случае орал он. – Вдруг тебе понравится и ты станешь нормальным мужиком? От того, что он как-то особенно подчеркивал слово «нормальным», мне становилось особенно гнусно. А Гейл купался в лучах славы и женского обожания, как рыба в воде. Сначала мы с ним веселились и прикалывались над этим, сидя по вечерам в каком-нибудь спортивном баре для «нормальных мужиков», под пиво и соккер. Потом он начал исчезать. Сначала на час, на два, потом, кажется, в Ванкувере, исчез на всю ночь вместе с Теа и Мишель, которых уговорили привести Гейла на вечеринку одноклассницы Теа. Один бог знает, чего мне стоила эта одинокая ночь в занюханном отеле в двадцати трёх километрах от центра города! Мне было страшно, неуютно и очень хотелось какой-то конкретики, каких-то разговоров о нашем будущем, что ли… Блядь! Мне так хотелось поговорить с Гейлом, когда он вернулся на утро, но его каменная челюсть и виновато-заносчивый вид не дали мне ни единого шанса. А потом мы начали видеться только на этих долбаных встречах. Гейл улетел в Нью-Йорк играть в своей пьесе – с двумя стариками; а я остался в Торонто – вместе со всеми. У меня еще были съемки в парочке эпизодов у Гая Ферленда, и я никуда не мог дернуться, хотя безумно хотелось в Большое Яблоко. За ним. Потом нашу актерскую группу разделили, и мы начали ездить по разным городам. Когда где-то мы пересекались, Гейл был приветлив, внимателен и нежен со мной, а я привыкал довольствоваться крохами его внимания, потому что у меня просто не было выбора. Потом мы не виделись целое лето. Я хватался за всё. После премьеры «Пиф-паф, ты – мертв» я нарочно остался в Сиэтле до конца июля. Не мог насытиться этим городом, каждый день открывая для себя что-то новое. Я вызвал туда Марси, и мы провели три волшебных недели, тусуясь по исторической части города, бродя по магазинчикам Пайк-Плейс-маркета, валяясь на траве и скамейках огромного парка в Квин Энн. Никогда еще мне не было так отчаянно спокойно и безнадежно. Мой разрыв с Гейлом навсегда будет ассоциироваться у меня с тотемным столбом на площади Первопроходцев и зелеными туалетами центральной библиотеки. Марси всё видела и ни о чем не спрашивала. И, вместо того чтобы вернуться в Торонто, я все-таки рванул с ней в Нью-Йорк, где целый месяц не вылезал из Ист-Виллиджа, уматываясь в круглосуточных репетициях, потому что таки получил совершенно дурацкую роль в совершенно дурацкой постановке про извращенцев, которую ставила Марсия со своими друзьями для Эдинбургского Фринджа. Новые люди, новая работа, чуткость друзей и положительный фидбэк на представлениях – это как раз то, что мне было сейчас нужнее всего. Осенью, к началу съемок второго сезона, я перегорел. Я устал страдать и изводиться по нему. Гейл всё понял, когда я вернул ему ключ от квартиры в Торонто, и снова стал жить в одном из трейлеров с другими актерами. И, да, я почти научился спокойно засыпать, в то время как на другом конце города он продолжал встречаться с разными женщинами. Я делал вид, что мне все равно. Я это умею. Умение скрывать свои чувства – навык отточенный до совершенства еще со школы. И это пошло мне на пользу, потому что я снова научился смотреть по сторонам и замечать, что вокруг, кроме блядского Гейла, еще кто-то и что-то есть. Первые серии второго сезона давались мне легко, у нас с Гейлом было не так много совместных сцен, а те, что были, были вполне невинны. Ежедневный контрастный душ, получасовые медитации и почти полный отказ от кофе и сигарет сделали свое дело – я был спокоен, приветлив и мегапозитивно смотрел на мир. Я даже начал бегать по утрам (sic!). И к ноябрю жизнь моя практически пришла в норму, я успокоился и думал, что смогу так же спокойно, без эксцессов и излишнего драматизма, отработать все откровенные сцены, которые нам с Гейлом еще предстояли. Я действительно думал, что мне хватит на это сил. В день моего рождения, как водится, целый день все делали вид, что забыли об этом, а после работы устроили мне грандиозную вечеринку-сюрприз. Меня завалили шарами, опутали серпантином и, словно рождественскую елку, обсыпали с ног до головы конфетти. Мне дарили милые подарки и говорили приятные слова, Скотт даже сочинил для меня песню, и они вместе с Гейлом и Хэлом исполнили ее, смешно подражая Sex Pistols. Шерон и Теа прочли балладу собственного сочинения, в которой я был выписан охуительным красавцем и звездой мирового масштаба, которая оканчивалась так: Рэнди, Рэнди, ты – как хороший бренди! Пьянеют дамы, закатывая драмы, И плачут девицы, желая влюбиться, Несмотря на твой модус вивенди! Стоит ли говорить о том, что мне было чертовски приятно? Это было, пожалуй, единственное светлое и радостное событие в моей жизни за последние полгода. Гейл тоже поздравил меня, торопливо мазнув губами щеку и сунув в руку небольшую коробочку. Я хотел ее тут же открыть, как делал со всеми подарками, но он качнул головой и напрягся, и я положил ее в карман пиджака. После этого я вообще как-то расклеился. Он больше не подходил ко мне, весь вечер проведя за кальяном в компании Хэла и Шерри, таких же заядлых курильщиков, как и он сам. Мне это было слегка обидно. А поскольку все хотели выпить со мной, я сам не заметил, как напился. И обида моя росла пропорционально выпитому количеству виски. Я всё чаще бросал быстрые взгляды в сторону кальянной зоны, видел там Гейла, вокруг которого уже собралась стайка девиц из съемочной группы, и чувствовал, что вся моя долбаная любовь к нему никуда не делась – вот она, здесь, в груди, и она снова начинает саднить и болеть. Конечно, я не мог разлюбить его так быстро, нет. Я скорее просто смирился. Смирился с тем, что он не хочет меня, не любит, и мы больше не можем быть вместе. Но вот конкретно сейчас, в мой день рождения, он мог бы уделить мне немного больше внимания, черт возьми? Он должен был это сделать, если бы не был такой бездушной, такой самодовольной и циничной гетеросексуальной скотиной! Чтобы скрыть пьяные слезы, неожиданно брызнувшие из глаз, я поспешно ретировался в свою гримерку, где дал себе волю и всласть порыдал, уткнувшись носом в махровый банный халат. Потом мне вдруг захотелось позвонить Марсии, услышать хоть одного по-настоящему родного человека, мне это вдруг стало просто физически необходимо. Я наспех умылся и направился по коридору в кабинет администратора, где располагался единственный телефон, подключенный к межгородской линии. На повороте я столкнулся с Гейлом. – Ты опять плакал, Рэндс? – спросил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Нет, – обиженно буркнул я и попытался его обойти. – Я же вижу, – вкрадчиво и удерживая меня за руку. – Что случилось, малыш? Это «малыш» просто ударило меня под дых и снова заставило уголки глаз закипеть слезами. Я посмотрел ему в глаза и спросил совершенно по-идиотски: – Почему ты больше не хочешь меня? Да, я был жалок и отвратителен сам себе, но иначе в этот момент я не мог. Не мог, хоть и чувствовал своей многострадальной пятой точкой, что моя жизнь превращается в череду крушений. И только злость на предательские слезы, на эту дрожь в коленях, на невозможность отвести глаза от его губ. – А ты? – как всегда ответил он вопросом на вопрос, вызвав у меня разочарованный вздох. Гейл всегда так. Если ему не нравится тема разговора, он начинает переспрашивать, уточнять и юлить, всячески делая вид, что не понимает, о чем речь и чего от него хотят. Но сейчас я меньше всего был настроен на то, чтобы разговор перешел на меня. – Всё ясно, – сказал я, опустил глаза и снова попытался его обойти. – Что, блядь, тебе ясно? – Гейл снова рванул меня за руку и прижал к себе. – Да всё мне ясно, Гейл! – и голос мой дрогнул от гнева. – Отпусти, там тебя девушки ждут. Я сам поразился насколько злобно у меня вышло это «девушки», я практически прошипел это слово ему в лицо. – А мне плевать, – неожиданно сказал он, беря в ладони мое лицо и приближая свое. – Вот прямо сейчас Я ХОЧУ ТЕБЯ. С минуту я смотрел ему в глаза, а потом произнес со всей серьезностью, на которую только был способен в таком состоянии: – А я тебя – нет. Он прищурился и, наклонив голову набок, лукаво уточнил: – Ты уверен? – Да, я уверен, Гейл. – Тогда, может, просто поговорим? Я не успел ничего ответить, потому что он, потащив за собой по коридору, уже втолкнул меня в мою же гримерку. Не зажигая света, он запер дверь и легонько подтолкнул меня вперед. Я уселся в кресло, небрежно уронив на пол банный халат, который еще десять минут назад так трогательно орошал слезами, а Гейл, по своей привычке, начал ходить передо мной взад-вперёд. Наконец, решившись на что-то, он резко остановился и спросил: – Что тебя не устроило в наших отношениях? – Твое отношение ко мне. – Я не разлюбил тебя, – сказал он совершенно будничным тоном. – Я не разлюбил тебя, а ты – да. Это ты решил всё закончить. – Не пытайся всё свалить на меня! – начал я истерить, потому что мне ужасно захотелось снова заплакать от этого его «не разлюбил». И я постарался высечь из себя злость, чтобы удержать слезы. – Это ты начал бегать по девкам! – Мне нравятся женщины, – сказал Гейл, прямо глядя на меня. – И я не понимаю, какое это может иметь отношение к нам с тобой? – Хорошо, я объясню тебе, если ты не понимаешь. Я – мужчина, и я не хочу соревноваться с женщинами за твое внимание. Это унизительно, Гейл! – Но тебе не нужно… – попытался сказать он, но я перебил его: – Заткнись и послушай! Тут дело даже не в этом. Дело в том, что я не могу принять то, что у тебя есть две жизни: одна – со мной; и вторая – отдельная от меня – только твоя личная жизнь, Гейл, понимаешь? В то время как у меня есть только одна! И не могу смириться с тем, что ты периодически уходишь из нее в ту, другую, свою жизнь. Он внимательно смотрел на меня, и я видел, что он, правда, честно пытается меня понять. – Это как… ну, как в фильме, в самом начале. Брайан всегда вышвыривает Джастина из лофта, захлопывая двери у него перед носом, просто отправляя домой, или тот сам уходит после секса, не важно. Только вот куда он уходит, что делает, как живет в эти промежутки между Брайаном, – никто не знает. О чем ему думается там, за дверями лофта, когда он остается совсем один, идет по ночным улицам, что чувствует, о чем плачет? А наплевать, да? Такого Джастина показывать неинтересно, потому что он несчастен, он ни разу не сексуален, он даже жалок, он… Ты делаешь это со мной, Гейл! Ты не пускаешь – и никогда не пустишь! – меня в свою жизнь, заставляя чувствовать себя неприкаянным и ненужным. Ты заставляешь меня неинтересно, банально и унизительно страдать! Гейл молча смотрел на меня какое-то время, а потом развернулся и вышел. Я ждал чего угодно, но только не этого. И я так и не смог разобрать: мне послышалось или он действительно сказал: «Прости меня»? Или просто мне очень хотелось, чтобы он это сказал? А, к черту! Какая уже теперь разница, если я умер? Теперь у меня будет такой модус вивенди. Хороший гей – мертвый гей. Done.