С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Рэнди-зомби никому не доставляет хлопот. Даже самому себе. Он всегда в отличном настроении, он прекрасно справляется с ролью, он радует режиссеров и всю съемочную группу, отыгрывая с первого дубля даже самые сложные сцены. Он нормально реагирует на Гейла, на все его прикосновения, поцелуи с ним, совместное пиво… – «Пойдем, выпьем?» – «Конечно, только давай позовем Хэла, мне нужно с ним обсудить завтрашнюю сцену…» Мне самому было противно и скучно до зубовного скрежета глядеть на себя, такого веселого, светлого, улыбчивого и приветливого Рэнди-мирового парня, душку-Рэнди, Рэнди-свидетеля Иеговы. Но я был таким. И у меня было все хорошо: я молод, я талантлив, я чертовски сексуален и совершенно открыт для общения. Особенно я казался себе «чертовски сексуальным» по вечерам, когда вымотанный съемками, едва приняв душ и даже не успевая поесть, садился за работу над сценарием для завтрашних съемок. Да, я был «очень горяч», когда сидел в своем однокомнатном трейлере в застиранных домашних штанах, в очках поверх вечно слезящихся от смытого грима глаз, с черт–те чем на голове. Я зевал и зверски хотел спать, но не ложился, потому что завтра я должен быть безупречен. Да, черт возьми, я каждый день работал до двух часов ночи, желая как следует подготовиться ко всему, что нужно будет делать на следующий день на площадке. Я хотел быть готов ко всем возможным ловушкам Гейла, ко всем злым шуткам и прочим подъебкам, которыми он в большом количестве начал угощать меня в последнее время. Только так мне удавалось выдерживать его натиск и даже успешно парировать, и поэтому с нас каждый день ржала вся съемочная группа и весь каст, и мы, блядь, стали чем-то вроде Келли и Пола Юнга, потому что все перерывы между съемками заполняли своими грубыми шутками и непристойными замечаниями на грани фола. А что, «Два дебила – это сила» и, как заметила однажды Шерон, в этом долбаном шоу столько секса, что если не подходить ко всему с юмором, то можно просто свихнуться. Каждый день, как душка-Рэнди, я на всех тренирую улыбку. Как Рэнди-мировой парень, вечерами хожу на пиво с Хэлом и Скоттом, а раз в неделю играю в уно у Теа, где собирается куча ее одногруппниц и старых теток – моих поклонниц. Как свидетель Иеговы, я совершенно не замечаю Гейла до тех пор, пока он сам как-нибудь не заденет меня. А еще через пару месяцев я с удивлением понимаю, что все это очень сильно начинает задевать самого Харольда. Он ищет встреч со мной. Он приходит вечерами с пивом ко мне в трейлер – «просто посидеть и потрепаться», а я каждый раз, отказываясь от пива, предлагаю ему прорепетировать какую-нибудь сложную сцену, раз уж он «случайно» зашел. Он настойчиво пытается серьезно поговорить, а я не менее настойчиво избегаю этого, делая вид, что не понимаю, чего он хочет. «Всё круто, Гейл, о чем ты? Забей». И я улыбаюсь ему своей самой простодушной улыбкой, против которой был бы бессилен даже сам Пиночет. Однако самое ужасное происходит на площадке, когда он всерьез и по-настоящему целует меня, трогает, прижимается, а когда мое тело предательски реагирует, грубо и во всеуслышание высмеивает меня. Первый раз мне это было очень неприятно, не скрою. Но Гейл не знал, что я и не к такому привык. Будучи открытым геем, я много раз подвергался нападкам со стороны сверстников, радикально настроенных против моей ориентации, и, да, я умел защищаться. И блядский Хуан Карлос узнал о себе много интересного, и сто тысяч раз, благодаря мне, был поднят на смех своими недавними подданными и почитателями. Я язвил и поддевал его так умело, что все вокруг надрывались от хохота, а он сам вынужден был улыбаться и молча сносить все это, но пару раз в его коричневых глазах проскальзывали желтые всполохи гнева, заставляя мое сердце сжиматься. Я издевался над его возрастом, манерой одеваться, дурацкой татуировкой, кривым зубом, легкой сутулостью и всеми теми милыми особенностями, которые так бережно хранит в своей памяти каждый безответно и безнадежно влюбленный мудак. Я знал, что он никогда не простит мне этого – и мне было всё равно. В этой ожесточенной и никому невидимой войне пролетела зима, мы завершали съемки второго сезона, и я был рад, что скоро на несколько месяцев уеду на каникулы домой и не буду видеть Гейла. Несмотря ни на что, он продолжал мне сниться почти каждую ночь. И во сне я никогда не знал, что между нами всё кончено, и чувствовал себя невероятно счастливым, и любил его почти также сильно, как ненавидел пото́м – просыпаясь и понимая, что это всего лишь сон. Я ждал этих ебаных каникул так, как в детстве не ждал Рождества, потому что всё это – и напряженные отношения с Гейлом, и работа в режиме нон–стоп – ужасно вымотало меня. Я изо всех сил держался, но понимал, что нахожусь практически на грани нервного срыва. И срыв не замедлил последовать. Не мой. Все началось еще вечером, накануне съемок предпоследней серии. Я как обычно сидел дома с огромной кружкой зеленого чая и сценарием в обнимку. Предстояли довольно сложные сцены с Гейлом, где физический контакт сопровождался тяжелым эмоциональным состоянием, которое нужно было суметь передать. Я переживал, потому что не знал, как поведет себя Гейл. Хорошо хоть сегодня нам не пришлось столкнуться на площадке, потому что я отрабатывал в павильоне постельные сцены с Фабом, а Гейл и компания целый день провели в боулинге, набирая материал сразу для нескольких серий. В дверь постучали. Я нехотя пошел открывать. И увидел на пороге Гейла. Черт, он был пьян и укурен, однако вроде держался на ногах и был вполне адекватен. – Привет, это я. – Вижу, входи, – я даже обрадовался его приходу, надеясь обговорить все детали того, что мы будем делать завтра, а, может быть, даже кое-что и отрепетировать. – Хорошо, что ты пришел, я тут как раз… – Нет уж, нахуй это, Рэндс! – он возмущенно мотнул головой и с ненавистью посмотрел на пухлую папку у меня в руках. Ну да, я зануда и педантичный придурок, я люблю, чтобы все было в порядке и на своих местах. Все листки с репликами и раскадровками, которые нам раздают, я подшиваю в специальную папку, потому что когда работаю над ними, люблю делать пометки. Когда я изучаю сценарий, мне очень много чего приходит в голову совершенно постороннего, но полезного, что было бы хорошо использовать в дальнейшем при работе над другими ролями или даже при написании пьес. Я прекрасно знаю, что если сразу не зафиксировать какую-то важную мысль, ее потом уже никогда нельзя будет вспомнить, поэтому я все аккуратно записываю и стараюсь не потерять. У Гейла же все наоборот, сценарий он читает в лучшем случае с утра, стоя у автомата с кофе, а в худшем – прямо перед съемками читает мой, потому что его экземпляр накануне был потерян в клубе, залит пивом или пущен на автографы многочисленным фанаткам. – Я пришел поговорить, – сразу с места в карьер начинает Гейл, плюхаясь в одежде на мою кровать и в очередной раз затягиваясь косяком. – И не смей, блядь, делать вид, что ты занят! – Хорошо, – я опустился на стул рядом, расслабленно свесив руки между колен. Он с минуту пытливо поизучал меня, потом гаденько улыбнулся и спросил: – И как малютка Фабрицио? – Что? – я не сразу понял, что он сказал, потому что просто не ожидал этого вопроса. – Прекрати переспрашивать и тянуть время! – Гейл сделал еще одну затяжку, продолжая вглядываться в мое лицо. Я смутился, он и вправду очень хорошо меня знает. – Извини, я не расслышал. – Чего, черт возьми, ты не расслышал? Я что, так громко курю?! Я разозлился. Блядь, какого хрена он пришел ко мне среди ночи, да еще и позволяет себе предъявлять мне какие-то претензии? В его лице столько язвительности и высокомерия, что от ненависти у меня темнеет перед глазами. Однако я все-таки сдерживаюсь и спокойно говорю: – Нормально всё с Фабрицио, отсняли. – Тебе понравилось с ним, а Рэндс? Скажи, у тебя на него тоже весь день стоял? – А твое, блядь, какое дело?! – вскричал я и вскочил, разгневанно глядя на него сверху в низ. – Я же не интересуюсь, на кого и когда стоит у тебя?! – А мог бы, – ухмыльнулся Гейл и откинулся на подушки. – Хочешь? Он протянул мне косяк, я взял его, трясущимися от злости руками, и мне было плевать на то, что Гейл видит мое волнение. Я затянулся и уселся рядом с ним на кровать, вытянув ноги. – Какого хрена тебе надо, Гейл? – Я уже сказал. Я еще раз затянулся, чувствуя, как под действием травы расслабляются мышцы, и непонимающе уставился на него. – Что? – спросил Гейл в ответ на мой вопросительный взгляд. – Ты пришел для того, чтобы узнать, была ли у меня сегодня эрекция при съемках постельных сцен с Фабом? – Так она была, Рэндс, или нет? – его изломанная бровь выстреливает мне точно в сердце, ну, или куда-то очень близко. – Да, была. И что? – Ну и какого хрена у тебя стоит на других мужиков? – Что? – я расхохотался. – Ты что, ты ревнуешь, Гейл? Ах, милая Морган, прости-прости, что у меня стоит еще на кого-то кроме тебя! Он тоже рассмеялся и вдруг, обняв меня за плечи, тихо прошептал в самое ухо: – И как он целуется? Лучше, чем я? Ты хотел бы с ним трахнуться, а, Рэндс? – Да пошел ты, – я лениво стряхнул с плеча его руку. – Хватит всех этих подъебок, Гейл, заебало – правда. Он снова обнял меня, с силой развернул к себе и сказал, совершенно серьезно глядя мне в глаза: – А если я скажу, что ревную? Если скажу, что с ума сходил сегодня целый день, представляя себе, как вы с ним там… блядь, он лапал тебя, лез своим языком к тебе в рот… и при этом всем у тебя стоял! – Да! Он симпатичный парень, а я гей, что, блядь, тебе не нравится? Это просто физиология, это ничего не значит! – Понятно. – Что, блядь, тебе понятно? – Мне всё понятно, Рэндс. Значит, quod licet Jovi, non licet bovi, да? Просто отлично. – Что? О чем ты говоришь, при чем тут это? – А при том! Значит, когда я говорю, что мне нравятся девушки – ты начинаешь кудахтать, как благочестивая Марта, и обвинять меня во всех смертных грехах. А сам не можешь ни одного смазливого члена пропустить – и тебе можно! Ты думаешь, мне сильно приятно было узнать, что у тебя на него стоял? – Ты знал, что я гей! – А ты знал, что я натурал! Почему же я должен отказываться от того, кто я есть, ради тебя, а ты при этом ничем не хочешь жертвовать? Что, ты никогда об этом не думал с этой точки зрения, Рэндс, да? Еще бы, ты же, блядь, бедный честный страдалец, а я – уебище лесное, гнусный бабник-Гейл, который побаловался с тобой, ангелочком, а потом бросил, потому что снова решил вернуться к кискам! Может, напомнить тебе, кто кого бросил и кто вообще всё это начал, а Рэндс? – Но ведь это ты всё начал, Гейл! Ты! – я не знал, что сказать ему, как оправдаться, потому что инстинктивно чувствовал правоту его слов, но соглашаться с нею вовсе не собирался. – Нет, Рэндс, оно само всё началось, будь же справедливым! И черт, я вовсе не считал и не считаю, что нам надо как-то меняться. Гей, натурал – какая, нахуй, разница? Мне всегда казалось, что между нами что-то гораздо большее, чем секс. Что секс – это просто приложение к этому чувству. И, блядь, я до сих пор считаю, что мы прекрасно можем быть вместе, оставаясь теми, кто мы есть, понимаешь? Прими уже меня таким, какой я на самом деле! Я же принимаю тебя! – То есть, ты предлагаешь нам быть вместе и, при этом, чтобы ты регулярно трахал каких-то женщин, и я тоже могу трахаться, с кем захочу? – Теоретически – да, – сказал Гейл. – Теоретически? – Но я не буду трахать никаких женщин, потому что я не хочу, и я буду стараться, чтобы и ты никого больше не хотел. Я рассмеялся. Какой же он все-таки эгоистичный ублюдок! Весь этот, блядь, договор шит белыми нитками, это полная чушь и весьма хитроумный способ меня вернуть. Ведь он прекрасно знал, что я опять начну жить только им, начну ревновать, закатывать истерики, как ебаная женушка, и снова ему быстро надоем. Неужели он и вправду считает меня таким придурком, что я поведусь на это? – Пошел ты, Гейл! Мне не нужны никакие отношения с натуралами. Я хочу нормальных отношений, мужских, без всяких левых баб, понял? Да и… – я на секунду запнулся, раздумывая, говорить это или нет, но трава придала мне смелости. – Не так уж ты как топ и хорош. Это был удар ниже пояса, однако Гейл спокойно выдержал его. Он спокойно встал, потянулся и, пробормотав что-то вроде «Увидимся завтра», вышел. И лицо его при этом было совершенно непроницаемым. Сказать, что я почувствовал себя отомщенным, удовлетворенным или довольным после этого – так нет. Я чувствовал себя совершенно разбитым и очень несчастным. Я будто вынул из себя всю душу и сам же прошелся по ней своими раздолбанными катерпиллерами. Утешало меня только одно – что через пару дней я буду дома и постараюсь отвлечься и забыть эти свои неудавшиеся отношения с партнером по съемкам. На следующий день Гейл отомстил мне за всё. О том, что что-то с ним не так, я понял сразу же, как только прозвучала команда: «Начали», и я отвалил тяжелую дверь лофта. Моя ошибка заключалась в том, что пятнадцатиминутный перерыв между репетицией сцены и съемкой я предпочел провести, запершись в своей гримерке, чтобы лишний раз не сталкиваться без свидетелей с Гейлом. А он, блядь, за это время успел накуриться или что-то принять – я не знаю, – и я не понимал, как никто из съемочной группы не видит этого. Сначала всё шло как надо и как было отрепетировано, исключая только его тяжелое дыхание и налитые кровью глаза. – Позже, – сказал я, пытаясь вывернуться из его рук. – Сейчас. – Давай сделаем это после того, как я приму душ… – Мне нравится твой запах, а не мыла… Он так смотрел на меня, что я испугался. Я реально боялся того, что он сейчас может сделать со мной. И эта обманчивая нежность, с которой он проводил пальцами по моему лицу, пугала меня еще больше. Когда он рванул меня на себя за эту красную кофту, я чуть не грохнулся, потеряв равновесие. Он подхватил меня и, приподняв над полом, принялся неистово целовать, одновременно словно пытаясь надеть меня на себя. Блядь, я говорю ерунду, но ощущения у меня были именно такие. Это было чертовски больно и совершенно не по сценарию – он практически трахал мой рот, до синяков сжимая пальцами кожу на спине и плечах. Не слыша команды: «Стоп», я тряпичной куклой болтался в руках Гейла, вообще не понимая, что происходит, – пока он не раздвинул коленом мои ноги и не уперся в меня своим каменным стояком. Блядь! Тут Рэнди Харрисон позабыл всё на свете, потому что все вчерашние слова были просто слова, а сейчас я находился в руках мужчины, который совершенно безумно хотел меня и демонстрировал мне это на глазах у целой кучи народа. И я не нашел ничего лучше, как попытаться ответить ему, обнять за плечи, погладить по затылку… Я возбудился как последний придурок, а он, рванув с меня и отбросив куда-то кофту, стал раздевать меня, хотя до этого не должно было дойти. И я сам, сам помогал ему, потому что просто не мог сопротивляться, не мог даже вздохнуть, и даже явственный вкус крови во рту не способен был отрезвить меня. – Стоп! Стоп! – закричал режиссер. – Что там за хрень, Харольд, ты прокусил ему губу? Ингрид, поправить немедленно! Он отпустил меня, я прижал руку ко рту и понял, что у меня лопнула нижняя губа и весь подбородок в крови. Ингрид подлетела и долго ругалась на Гейла, промокая меня салфетками и снова накладывая грим. Однако ей всё никак не удавалось остановить кровь – она всё сочилась и сочилась, не позволяя нам продолжать. Дальнейшие съемки перенесли на завтра, а мне велели сейчас же идти домой, приложить лед и до завтрашнего дня не есть и не пить – и желательно даже не разговаривать. Не разговаривать – как же! О том, как завершился этот «чудесный» день, я просто предпочитаю не вспоминать. Этим вечером Гейл снова пришел ко мне, пьяный, обдолбаный и совершенно неадекватный. Он набросился на меня как сумасшедший и тупо трахнул, сквернословя и намеренно причиняя боль, словно хотел избавиться от чего-то внутри, что разъедало и обжигало его. Задыхаясь под ним от боли и унижения, я молча переносил всё, закусывая кровоточащие губы, от чего он еще больше неистовствовал. Сквозь ураган мата, толчков, щипков и укусов я остро и болезненно ощущал отчаяние, толкающее его на это. И слезы предательски лились из глаз, меня трясло, и я жалел только об одном, что горит этот долбаный свет и я могу видеть его лицо. Такое лицо я ему простить не смогу. Всё что угодно, Гейл, но только не это. Не эту грязную смесь похоти, презрения и превосходства.