С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Дома я неделю отсыпался, дрых чуть ли не по двадцать часов в сутки, просыпаясь только для того, чтобы попить и отлить. Мне даже есть не хотелось совсем – настолько я был вымотан и разбит. Но потом всё как-то стало неожиданно хорошо и приятно. Я обнаружил, что на улице весна, а в окно ярко светит солнце, преломляясь сквозь стекло сосудов с подкрашенной водой, стоящих на подоконнике. Сначала мне нравилось лежать и смотреть, как покрывающие пол цветные пятна медленно переползают на стену, потом на другую, а потом исчезают совсем, когда солнце скрывается за углом здания, стоящего напротив. А потом мне захотелось поговорить с Марси, и я ей позвонил. Еще через день ей удалось вытащить меня на прогулку, и мы почти два часа неспешно гуляли по Ист-Виллиджу, а потом дошли до видеомагазина Кима в соседнем районе, где я взял в прокат несколько фильмов Уорхола. Я собирался, как в старые добрые времена, когда еще филиал этого магазина располагался рядом с моим домом, провести несколько приятных вечеров за просмотром своих любимых «Одиноких ковбоев» и «Истории» Энди, отснятой им самим. Неспешные «размышлизмы» великого русина всегда действовали на меня успокаивающе, внушали оптимизм и желание что-то делать. Через три дня я включил все телефоны и созвонился со своим агентом. Свободного времени тут же не стало – интервью, фотосессии, какие-то встречи с активистами ЛГБТ (какого, вообще, хрена?), словом, диски с фильмами обратно относила Марси. Мне было несколько странно всё это, как будто я был не в Нью–Йорке, а остался в Канаде, где меня не знал разве что слепой. Однако, мне это даже нравилось, потому что совершенно не оставляло времени на посторонние мысли и на то, что я называю «вечерней тоской», а умница-Марси – «нехваткой витаминов в организме». Больше всего меня напрягало давать интервью. Не потому, что я косноязычен или не могу внятно излагать свои мысли, а потому, что даже если вопросы и присылались заранее, чтобы я мог как следует подготовиться, то журналисты обязательно норовили ввернуть что-нибудь эдакое, понеожиданней и позабористей, а потом жадно вглядывались в мое лицо, ожидая реакции. Я очень быстро научился справляться с подобным, но это раздражало, и я, не имея возможности выбирать, каким изданиям давать интервью, а каким нет (всё согласовывалось с Showtime), просто стал выставлять журналистам определенные требования. Ну да, я обязан съемкам в сериале своим благосостоянием, однако печатные издания тоже на мне делают деньги, так что можно и повыпендриваться. Мой агент стал просить всех присылать свои вопросы на согласование в обязательном порядке и ни под каким видом не выходить за рамки заранее оговоренных тем. И все были с этим согласны, кроме одного чертова журналиста из New York Magazine. Некий Саймон Думенко никак не соглашался прислать мне свои вопросы и так и не смог договориться с моим агентом. Он просил мой телефон, чтобы лично договориться о формате интервью, однако у меня не было никакого желания с ним разговаривать. Какого черта, в самом деле, – чем он лучше других? Но, когда выяснилось, что New York Magazine дает мне обложку, позвонила Шейла и по-хорошему попросила не ставить условий, иначе сумма моего следующего гонорара пойдет на оплату обложки другого, не менее раскрученного издания. Аргумент показался более чем убедительным, и я созвонился с журналистом. Оказалось, что строптивый Саймон Думенко, видите ли, не простой журналист, а колумнист (sic!), и он не может составлять вопросы заранее, не будучи лично знаком с респондентом. Да и интервью – это не совсем интервью, а скорее авторский взгляд на Рэнди Харрисона как типичного представителя пост-гейской эпохи… Блядь, это надо же такое придумать! В общем, я возненавидел напыщенного колумниста всеми фибрами своей души, однако согласился с ним встретиться. В неформальной обстановке. Угадайте где? На 86-м этаже небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Трижды блядь! Можно подумать, я – девица, и он собирается сделать мне предложение! Во-первых, я боюсь высоты, а во-вторых, я терпеть не могу таких вот замороченных сентиментальных писак с вкрадчивыми голосами. – Да какая тебе разница, где с ним встречаться, – это же работа, – равнодушно махнула рукой Марси, когда я возмущенно рассказывал ей, куда мне предстоит пойти. – Вот именно – работа! А на работе я хочу находиться в рабочей обстановке, а не в небе, блядь, над Нью-Йорком, как какой-то ебаный турист или молодожен! Он бы еще на дирижабле ко мне подлетел! Марсия сначала подняла на меня удивленные глаза, а потом начала хохотать, ну, и я тоже начал смеяться, потому что, с одной стороны, представил себе эту картину, а с другой – понял, что и она тоже ее себе представила и что я выгляжу в ее глазах как полный придурок. – И вообще, может, меня там стошнит! – Обязательно стошнит, – пытаясь сдержать смех, сказала она и на мой вопросительный взгляд пояснила: – Как и «всякого типичного представителя пост-гейской эпохи»! Перестань, Рэнди, ты там вообще был когда-нибудь? – Я что, идиот? Я смотрел «Империю» Уорхола – мне хватило, знаешь ли. – Ну, хочешь, я пойду с тобой? – Хочу! – неожиданно даже для самого себя сказал я. – Я могу представить тебя как своего секретаря. – Знаешь что, – возмутилась Марси, – тогда с тебя поход в «Бальтазар», раз я буду работать твоим секретарем. – Договорились, – быстро согласился я, пока она не вспомнила о каких-нибудь неотложных делах и не передумала. То, что подруга согласилась пойти со мной, значительно улучшило мое поганое настроение, а уж поход с ней в бистро так и вовсе будет мне в удовольствие. Вкрадчивый колумнист Саймон Думенко встретил нас весьма дружелюбно и не сказал ни слова по поводу того, что мы на полчаса опоздали на встречу. Он церемонно мне поклонился… тьфу, ну, он просто кивнул, конечно же, но сделал это так, что у меня создалась полная иллюзия того, что он поклонился, и любезно вручил Марсии какие-то фиолетовые орхидеи в коробочке. Понятно, что Марси, как и любая женщина в таких случаях, тут же к нему расположилась. Здесь, наверху, было блядски холодно и дул какой-то совершенно невозможный колючий ветер, выбивающий слезы из глаз. Эти слезы тут же размазывались по щекам, вперемешку с соплями, и я чувствовал себя полным идиотом, особенно рядом с этим выскочкой-журналистом, лицо которого было предусмотрительно прикрыто большими темными очками. Марсия тоже до глаз спряталась в теплый вязаный шарф, и эти двое вполне себе мило общались, обсуждая открывающиеся внизу красоты, в то время как я молча страдал, пытаясь натянуть на щеки капюшон своей парки. Саймон еще умудрялся фотографировать, изящно стягивая с одной руки перчатку и приподнимая очки. Внизу было, конечно, красиво. Но, как только я приближался к решетке ограждения, мой желудок начинал сжиматься, а коленки – опасно подрагивать, поэтому я предпочёл стоять в некотором отдалении и делать вид, что изучаю таблички с перечнем достопримечательностей, которые можно увидеть сверху. И боже, каким облегчением было услышать заботливый возглас журналиста, обращенный к Марсии: – Да вы совсем замерзли! Прошу вас, пойдемте со мной, тут, возле фойе, есть небольшое кафе, там можно выпить чашечку горячего кофе с корицей… Я, не дослушав, радостно пропихнулся сквозь группу туристов и вбежал в фойе. Блядь, да никогда! Никогда больше я не попрусь в это «романтичнейшее» место всех времен и народов! Нахуй это чудо архитектуры и культовое здание века! Надо быть полным кретином или маньяком, чтобы наслаждаться видами вечернего Нью-Йорка, отстояв предварительно в куче очередей: на улице, в холле при входе в лифт, в билетную кассу, потом во второй лифт и на выходе из лифта! Это полный пиздец! Не дожидаясь, пока подруга с журналистом выйдут со смотровой площадки, я вошел в кафе, быстро отыскал свободный столик и плюхнулся на стул, с наслаждением вытянув ноги. Это еще хорошо, что Марси со мной, иначе мне пришлось бы общаться с этим ненормальным, который захотел встретиться именно в этом «неформальном» месте. Тепло медленно разливалось по всему телу, я расстегнул куртку и уже начал оглядываться в поисках официанта, как в поле моего зрения появились Марсия и блядский колумнист. Черт возьми, они хохотали на всё кафе, привлекая к себе взгляды всех посетителей заведения. – Не может быть! – сквозь смех восклицала раскрасневшаяся Марси. – Уверяю вас, мисс, всё именно так и было! Саймон Думенко, увидев меня, осторожно взял смеющуюся Марси под локоток и направил в нужную сторону, не прекращая говорить: – Это кажется, что романтичней места не сыскать, но на самом деле количество расставаний, которые последовали после признаний на смотровой площадке Эмпайра, наверняка огромно, просто никто не считал. – Да уж конечно, – хихикнула Марси, с которой заботливо сняли плащ и шарфик, присаживаясь за стол. – Если бы моего жениха стошнило шампанским на глазах у целой кучи туристов, я бы тоже с ним непременно рассталась. – О нет, я не верю, что вы были бы столь бессердечны! Без очков, фотоаппарата и строгого синего тренчкота колумнист выглядел значительно моложе, чем показался мне в самом начале. Хорошая стрижка, серо-зеленые внимательные глаза, прямой нос. Даже немного тяжеловатая челюсть не портила его, потому что в чертах лица присутствовала та самая легкость и неуловимая смешливость, которая присуща всем добродушным и общительным людям. Пока они увлеченно выбирали с Марсией десерт, я мог спокойно разглядеть его всего, начиная от формы ушных раковин и до кончиков ухоженных ногтей, которыми он иногда постукивал по стеклянной столешнице. Я засмотрелся на его руки – они были хорошей формы, с длинными и красивыми пальцами, которые так напоминали мне чуткие руки Гейла, и, должно быть, на ощупь они так же немного прохладны… Блядь, какого хрена я об этом думаю! Какое мне дело вообще до его пальцев?! Я уставился в чайную карту заведения и, прислушиваясь к разговору, принялся сосредоточенно выбирать между дарджилингом с молоком и зеленым китайским чаем с жасмином. – Может, лучше выбраться куда-нибудь на природу? – спрашивал журналист. – Кстати, вот эти капкейки очень неплохи… Утром, в Центральный парк? – Ни–ни, ни в коем случае. Мы очень не любим рано вставать. Лучше вечерком, в какое-нибудь небанальное и уютное местечко… Не люблю сливочный крем, слишком приторно. – Уютное местечко – в смысле поесть? Ресторан?.. Возьмите тогда итальянские канноли, там сырный крем с цукатами, думаю, вам понравится… «Рейнбоу-рум»? Или что-нибудь богемное? – Скорее первое, чем второе. Богемное нам не очень нравится, несмотря на всю декларируемую простоту и нетребовательность… Да, канноли, пожалуй… Рэнди, ты что будешь? Я не сразу понял, что обращаются ко мне, настолько меня поразил тот факт, что блядский колумнист, без всякого зазрения совести, нагло клеит Марси, вместо того чтобы обсуждать со мной предстоящее интервью. Да, я представил ее как своего секретаря, но, черт возьми, можно же, наверное, и мое мнение как-то учитывать, или нет? Какого хрена я вообще тогда сюда приперся, если все делают вид, что меня здесь просто нет?! – Рэнди? – Марси повторила свой вопрос, и колумнист тоже выжидающе уставился на меня. – Зеленый чай с жасмином и капкейк, – выпалил я. – Два! Два капкейка! Колумнист и предательница-подруга, переглянувшись, весело захохотали. – Что? – разозлился я. – Я люблю сливочный крем! И чем жирнее, тем лучше! Мне не нужно сидеть на диете, как некоторым! У меня… – Знаю-знаю, – давясь хохотом, перебила меня Марси. – «Прекрасная подтянутая фигура, крепкая задница и я – натуральный блондин»! – Блядь, Марси! – тут я уже разозлился по-настоящему. – Ты чья, вообще, подруга и… секретарь?! – А что? – мило пожала она плечиками. – О дате и месте следующей встречи мы уже условились. Пятница, 23:00, «Рейнбоу–рум», галстук и пиджак – обязательны. К нашему столику, наконец, приблизился официант, и, пока колумнист делал заказ, я зло буравил Марсию взглядом, но она делала вид, что абсолютно ничего не происходит. Потом еще час я давился своими капкейками, а они всё так же мило продолжали беседовать, как будто Рэнди Харрисон – глухонемой капитан дальнего плавания в командировке. Я дулся на нее всю дорогу домой. Я даже не подал ей руку и не помог выйти из машины, раздраженно хлопнув дверью такси. Самое интересное, что если бы меня спросили, почему я так разозлился, и если бы мне пришлось честно отвечать, то ответ бы мне совсем не понравился. Да, мне было ужасно обидно, что этот журналист, столько добивавшийся встречи со мной, вообще не обращал на меня никакого внимания, а Марсия, предательница, спелась с ним и, вместо того, чтобы решать вопросы по интервью, договаривалась с ним о свидании. – Эй, Рэнди, хватит дуться, иди сюда и посмотри, что тут! – крикнула мне Марси из кухни. – Не хочу, – ответил я. – Мне нисколько не интересно, что у тебя там, и я совершенно не голоден. – Еще бы! – ехидно прокомментировала она. – После этих капкейков ты можешь не есть еще две недели! Давай, иди, тебе это понравится! Я нехотя поплелся на кухню. Марси стояла под лампой и держала в руках свою коробочку с орхидеей, а среди фиолетовых лепестков что-то переливалось всеми цветами радуги, отбрасывая яркие блики на потолок. – Что это? Ох, нифига себе! Небольшая черная фигурка скорпиона, украшенная россыпью сияющих кристаллов, просто притягивала к себе взгляд. Она была так завораживающе красива, что я просто как-то неожиданно для себя замычал – так велико было мое желание завладеть ею. – Блядь, сколько же она стоит?! – На, – сказала вдруг Марси и протянула это сверкающее чудо мне. – Нет уж, – гордо отказался я (боже, если бы кто-то только знал, чего мне это стоило!). – Не нужно мне передаривать свои подарки. Он твой. Марсия с неподдельным изумлением уставилась на меня. – Что? – спросил я. – Харрисон, ты что, блядь, в самом деле идиот, или хорошо притворяешься? Или тебе твои съемки в Канаде так крышу снесли, что ты кроме своего звездного зада теперь ни о чем больше думать не в состоянии? – Да что… – А то! Думенко не знал, что ты придешь не один, придурок! Понимаешь – ОН НЕ ЗНАЛ! И как ты думаешь, кому он собирался это подарить?!