С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Поздним пятничным вечером я собирался в «Рейнбоу-Рум». Ну да, мне понравился выбор журналиста, я бы даже сказал, что у него есть вкус. Марси просветила меня относительно этого места, рассказав, что Радужный зал довольно известен в узких кругах и туда очень трудно попасть. Он славился своей элегантностью и оформлением в стиле «Арт-деко», живой музыкой и великолепной кухней. Кроме того, что туда надо являться в пиджаке и галстуке, там еще собирается весь творческий и отнюдь не бедный цвет Манхэттена. Да, вкус Саймона Думенко, определенно, соответствовал моему. Кроме того, мне понравилось, как он вел себя на прошлой встрече, что он был внимателен к Марси, отменно вежлив и… Да, блядь, да! Мне понравился его подарок – не вижу в этом ничего плохого! Пиджак мой отыскался на дне нераспакованного чемодана в прихожей. По-хорошему, его надо было бы сдать в химчистку, однако времени у меня на это не было, и, рассудив, что раз я надевал его всего лишь раз на прошлогодний день рождения, это значит, что он практически новый. Придирчиво осмотрев лацканы на предмет случайных пятен от виски или какого-нибудь кленового сиропа, подобрав контрастный галстук и рубашку в тон, я счел свой наряд вполне удовлетворительным и подходящим к случаю. Марсия отказалась составить мне компанию, хоть я ее и звал. Правда, звал я ее уже не так настойчиво, как первый раз: правду сказать, этот Саймон меня заинтересовал – и не только своим подарком, а… Ну да, черт, а даже если и им, то что? Мне, блядь, уже сто лет незнакомые мужчины не дарили подарков, и если быть до конца честным, то вообще никакие мужчины, кроме брата и отца, мне никогда никаких подарков не дарили. В подарке же журналиста чувствовалось желание сделать мне приятно. Кроме того, что эта вещичка стоит хуеву тучу денег, она просто великолепна! Это именно то, что могло понравиться именно мне. Не по́шло и не вычурно, а изысканно. Да, пожалуй, это самое подходящее слово для этой штучной вещички от Сваровски. Я завершил свой туалет и вызвал такси. Настроение у меня было слегка приподнятым, давненько я не ходил на свидания, а это интервью было не чем иным, как свиданием, потому, что я нравился Саймону Думенко – и это, черт возьми, мне льстило. И мне было совершено наплевать на то, что никаких вопросов журналист так мне и не прислал. Мне самому было интересно пообщаться с человеком, который вот так вот, за здорово живешь, делает мне такие подарки при первой же встрече. Саймон выглядел в интерьере ресторана более чем уместно. Ему удивительно подходила эта обстановка тридцатых годов, и его тут, определенно, знали, потому что едва я вошел в зал, ко мне тут же подлетел слащавого вида официант и произнес, белоснежно улыбаясь: – Мистер Харрисон, сэр? Пройдемте, вас ждут. Журналист вежливо поднялся мне навстречу, и мне показалось, что он был слегка смущен. Это вселило в меня уверенность, и мне даже удалось не покраснеть, пока мы говорили друг другу все полагающиеся в таких случаях любезности. – Я позволил себе сделать заказ, это вас не сильно обидит? Шеллфиш Экстраваганза… Надеюсь, вы любите морепродукты? Здесь лучшие устрицы во всем Нью-Йорке, и я бы хотел, чтобы вы их попробовали… Его выразительные, с легкой поволокой глаза, вопросительно, и даже как-то умоляюще, уставились на меня. – Спасибо, Саймон, я ничего не имею против устриц, – я ободряюще ему улыбнулся. – И большое спасибо Вам за подарок – право, не стоило беспокоиться. И… давайте перейдем на «ты»? – Он вам… тебе понравился? – Блядь, да он великолепен! – ляпнул я, не сумев сдержать эмоций. – Это самый прекрасный скорпион, которого мне когда-либо приходилось видеть! Он ведь был сделан на заказ? Саймон кивнул, и его скулы слегка порозовели от удовольствия. – Черт, значит, это просто уникальная вещь – единственная в своем роде! – Как и ты, Рэнди, – произнес Саймон, многозначительно глядя мне в глаза. Я не отвел взгляда, мгновенно погрузившись в мягкую серо-зеленую прохладу его глаз. Я даже пытался мысленно дотронуться до его лица, как делаю это всегда с понравившимися мне парнями. Потому что Саймон, без сомнения, мне нравился. И я знал, что очень нравлюсь ему. – Ты находишь меня привлекательным? – прямо спросил я, не разрывая зрительного контакта. – Конечно, – просто ответил он. – Я мечтал познакомиться с тобой. Мы продолжали смотреть друг другу в глаза до тех пор, пока слащавый официант с пробором до затылка не принялся устанавливать на стол огромное двухъярусное блюдо, полное вареных лангустов, зелени и необычайно крупных устриц. – Вина? – одними губами спросил Саймон. Я энергично закивал, чем вызвал у него беглую понимающую улыбку и совершенно потрясшее меня выражение лица. Оно представляло собой ту самую странную смесь снисходительного умиления и восхищения одновременно, которую мне раньше так часто приходилось видеть на лице Гейла. Да, черт возьми, именно! Он смотрел на меня так, как любил это делать Гейл, немного исподлобья, склонив голову к левому плечу и приподняв уголки губ. Блядь! Я схватил бокал, не дожидаясь, пока официант подаст мне его, обернув теплой салфеткой, и в несколько глотков расправился с содержимым. – Хороший букет? – ухмыльнулся Саймон. – Потрясающий! – лучезарно улыбнулся я в ответ, будучи твердо уверен, что этим вечером обязательно напьюсь. – Повторите. Я снова выпил, а потом, немного расслабившись, решил попробовать свою первую в жизни устрицу. Ощущение было странное, после первой стало подташнивать, а, доедая дюжину, я понял, что попал к ним в рабство навеки. Саймон так же, как и Гейл, умел меня слушать. Я сам не заметил, как уже вовсю кокетничал с ним, рассказывая самые забавные случаи со съемок в Торонто, и мы тихонько давились смехом, точно так же, как раньше с Гейлом на съемочной площадке, потому что, черт возьми, нельзя было громко смеяться в таком приличном месте, особенно когда куча народу под неспешный джаз отплясывает свинг на вращающейся сцене. И этот блядский Саймон тоже умел сделать так, что мне было легко рассуждать при нем на какие-то серьезные темы, хотя я не люблю этого делать, особенно с теми, кто старше и, как мне кажется, умнее и образованнее меня. Я вообще забыл, что он журналист, колумнист и еще черт знает какая важная хрень, потому что он был искренне заинтересован во мне и я буквально расцветал от того восхищения, которое он мне выказывал. Бывают такие люди, с которыми напиваешься и впадаешь в депрессию: тебе хочется плакать, ненавидеть всех вокруг, резать себе вены, потому что ты такой конченый мудак и нет тебе места на этой земле. А бывает, что раздавив бутылочку-другую с кем-то, ты пьян, но при этом счастлив и мегапозитивен и тебе хочется рассказывать этому кому-то всю свою жизнь и даже какие-то свои дурацкие тайны, которых ты вдруг совершенно перестаешь стесняться. Я почему-то знал, что Саймон не будет осуждать меня и не перестанет мною восхищаться, даже если узнает, что однажды я нарочно раздавил любимую ручную улитку своей племянницы. В тот вечер я был в ударе. Я рассказал человеку, которого видел второй раз в жизни, что последние два года в колледже носил брекеты и, каждый раз, когда приходил к ортодонту, представлял, что я – Робокоп и меня восстанавливают после очередной перестрелки с террористами. Рассказал, что мои родители раньше любили трахаться под саундтрек к фильму «День мертвецов» и я за них всё детство переживал. Что однажды, возвращаясь с вечеринки, нассал в почтовый ящик соседа, а потом утром услышал, как он говорил моей маме, что какой-то добрый человек помыл ему ящик… Саймон ухохатывался с моих историй, глаза его влажно блестели, а аккуратно уложенные волосы чуть растрепались, и мне, черт возьми, вдруг до зуда в ладонях захотелось пригладить эти темные прядки, предварительно убрав их за уши. Слава богу, нас разделял стол и еще одно огромное блюдо устриц, с которыми я методично расправлялся по ходу всех наших нетрезвых разговоров. – Я так понимаю, ты планируешь жениться на еде? – ехидно спросил Саймон, взглядом указывая на две или три одинокие устрицы, сиротливо оставленные мною на тарелке. – Да, это было бы неплохо, – ответил я, довольно поглаживая свой живот и поднимаясь из-за стола. – Ты куда? – приподнял брови он, и тут я отчетливо уловил в его лице что-то семитское: странная тревога отразилась в его глазах, они как-то вдруг перестали быть блестящими и сияющими, стали какими-то сонными или же утомленными, полными той самой невыразимой грусти, которую Марси называет вековой скорбью всего еврейского народа. – Я на минутку, – ответил я. – Что-то мне не очень хорошо, надо отдышаться. В туалете, который был, пожалуй, даже более стильным, чем обеденный зал, мне жутко захотелось курить, несмотря на все запрещающие картинки и предупреждения о наличии детекторов дыма. Как я уже говорил, когда я выпью, я становлюсь полным придурком, особенно когда напиваюсь вне дома. Когда это происходит где-нибудь в приличном месте, мой мозг будто говорит: «Здесь так изысканно, Рэнди, давай позориться!» И тогда я, такой воспитанный, утонченный, интеллигентный и прочая (нужное подчеркнуть), начинаю совершать такие вещи, о которых потом просто предпочитаю не вспоминать. Вот и сейчас, за неимением сигареты, я воспылал вдруг желанием нарисовать на запотевшем зеркале член, изорвать все бумажные полотенца или, на худой конец, написать на белоснежной двери туалетной кабинки: «Удачно отложить личинку, друг!». Сообразив, что у меня нет ни зажигалки, ни ручки, ни даже какого-нибудь завалящего огрызка карандаша, я все-таки похлопал себя по карманам пиджака в глупой надежде найти что-нибудь подходящее. – Йухуу! – издал я победный клич, почувствовав что-то в левом кармане. Секунду спустя я уже извлекал на свет небольшую плоскую коробочку, обернутую в блестящую гофрированную бумагу. А еще через тридцать секунд я сидел на кафельном полу этого стильного и невыносимо изысканного туалета и в буквальном смысле задыхался от слез и от боли, внезапно сдавившей мне грудь. Это был подарок Гейла, который он мне преподнес на День рождения, и о котором я, после той памятной ссоры в гримерке, благополучно забыл. Под сорванной с крышки футляра упаковкой, в узком вдавленном атласном углублении, тускло поблескивал потрясающий браслет. Витая золотая цепочка, которая оканчивалась двумя изящными кольцами от наручников, которые, очевидно, и являлись замком. Я опустил голову в колени и позволил себе немного поплакать. Перед глазами, отдаваясь щемящей болью в груди, замелькали картины той нашей долгожданной встречи в Торонто – первой встречи в качестве любовников. Я снова был сержантом Мурдесом, берущим в плен беззащитного Гейла, который был только рад всему тому, что я собирался сделать с ним. Снова видел его искаженное страстью лицо, слышал стоны, ощущал его запах и вкус. Вспомнил, как сам дрожал от желания и невыразимой нежности, грозящих разорвать меня изнутри… Да, я знаю о том, что я мудак, неудачник и вечный лузер, влюбчивый педик с замашками моногамного натурала… Но, черт возьми, это так больно, вот так вот вдруг узнать, что все могло бы быть совсем по-другому! Точнее что всего этого просто могло бы не быть. Не быть! Если бы я… А, нахуй! И дальше я уже просто рыдал в голос, потому что был расстроен и пьян и потому что я даже не трансвестит, а то бы у меня обязательно нашлась в ридикюле помада, которой можно было бы написать «Fuck up!!!» поперек этого огромного зеркала. Так же, как я уверен, было еще при рождении кем-то написано поперек всей моей гребаной жизни. И, да, конечно же, в ту же минуту я услышал, как открывается дверь, и, скосив глаза, увидел лакированные «Тестони» Думенко, с характерно отстроченными носками и дырявыми звездочками. Поднял глаза и, еще прежде чем он открыл рот, жестко выплюнул: – Иди нахуй, Саймон! Просто, и–ди–на–хуй! А мгновеньем позже с наслаждением наблюдал, как он застыл в неестественной позе и распахнул блюдцами свои семитские глаза, в которых мелькнули сначала удивление, потом непонимание, потом звонок в полицию, в скорую, в психушку, мэру, президенту, президенту России, четвертование, анальный зонд, нашествие марсиан и многое другое. И мне стало смешно, и я расхохотался, как полоумный, потому что это чертовски весело, когда углы пластикового футляра до боли впиваются тебе в ладонь, раздирая кожу, и теплая кровь неспешно пропитывает карман. – Рэнди! – Саймон, черт, прости, я такой мудак!..