С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Я не находил себе места. Просто не мог успокоиться – ни физически, ни морально. Я постоянно думал о том, как победить любовь, как вырвать это чувство из своего сердца. Пытался делать вид, что все это происходит не со мной, успокаивая себя тем, что, кроме нас с Рэнди, об этом никто ничего не знает. Никто не знает, что мое тело до сих пор живет воспоминаниями о нем, что почти каждая вещь в моей квартире напоминает его, что мне достаточно одного только взгляда в его сторону для того, чтобы вернуться в прошлое. Наше прошлое, которое стало вдруг недоступным. И жгла недоступность. Я натурально загибался от какой-то нереальной тянущей боли в районе солнечного сплетения, которая в состоянии покоя становилась просто невыносимой, и я все время старался двигаться – ходил, разговаривал, смеялся, размахивал руками. Мне не хотелось ни пить, ни курить, ни есть, ни спать – только двигаться, постоянно что-то делать, разгоняя по телу кровь, в одночасье вдруг превратившуюся в едкий щёлок. Я готов был стать Агасфером, Бутадеусом, Картафилом, чертом лысым, лишь бы так не страдать. Рэнди бросил меня. Смог уйти к другому мужчине. Просто взял и ушел. И я должен был так же просто его забыть, раз не могу вернуть. Я не жалел себя, нет, то, что владело мной было скорее похоже на ярость. Как мог он вот так бросить меня – ничего не сказав, не предупредив, наплевав на мои чувства? Но самое главное – как мог он сделать то, чего я сам не в силах был сделать?! Несколько недель прошли для меня под флагом этой ненормальной физической активности. И со стороны я, наверное, отлично держался, особенно когда с радостью посещал все вечеринки и вылазки на природу, устраиваемые нашей соскучившейся друг по другу бандой. Я не пропускал ничего, и меня ничуть не смущало, что везде присутствовал Рэнди вместе со своим новым бойфрендом. Наоборот – я был рад и хотел, чтобы они постоянно находились в поле моего зрения, мне казалось, что так они меньше времени будут проводить наедине, трахаясь у меня за спиной. Когда я думал об этом, о том, что этот чертов Саймон трахает моего Рэнди, у меня все внутренности сводило судорогой, но я продолжал с ними непринужденно общаться, как всегда умничая, искрясь и блистая. Сначала Рэнди побаивался всего происходящего, старался близко не подходить и никогда не оставался со мной наедине. Я частенько ловил на себе его настороженные и вопросительные взгляды, которые, как пощечины, оскорбляли меня, еще больше усиливая холодную, переполнявшую меня, ярость. Однако очень скоро мне удалось усыпить все его подозрения, и он даже стал снова напрямую обращаться ко мне, подсаживаться поближе, что-то рассказывая, и улыбаться той самой улыбкой, от которой мне просто хотелось лезть на стену. После ярости пришла апатия, совершеннейшее равнодушие ко всему. Я был тем же. Черт возьми, для всех я оставался тем же Гейлом, которым был всегда, но внутри я стал пуст и безжизненен, как пресловутая пустыня Наска. И в центре меня, среди перепутанных и непонятных линий, складывающихся в гигантские, видимые лишь из космоса, изображения, затерялась постыдная, крохотная нить надежды – а вдруг он одумается и вернется? Ирония судьбы заключалась в том, что на площадке мне приходилось играть Брайана – брошенного мудака. А поскольку я и был брошенным мудаком, то мне не приходилось особенно напрягаться. И в этот раз ассистенту режиссера не приходилось орать мне, чтобы я «убрал счастливую рожу», потому что стоило мне только снять с себя маску искусственного возбуждения, я превращался в настоящую развалину, которая сама, глядя на себя со стороны, мечтала пойти и удавиться. Но мне даже нравился тот факт, что иногда можно было перед всеми расслабиться и не держать лицо. Особенно хреново мне бывало вечерами, когда шли дожди. А из-за того, что именно этой осенью в ебаном Торонто дожди шли практически без перерыва, мне было почти каждый вечер «особенно хреново». Обычно я старался не думать о том, что делает в это время Рэнди и что, например, делал бы я сам, если бы он был со мной. Я ходил с Питером в кино или играл со Скоттом в бильярд, или спокойно и чинно выпивал дома – один, надираясь до бесчувствия. Так было и в вечер после съемок легендарного примирения Брайана и Джастина, в который я особенно не хотел никого видеть. Все это празднование «величайшего объединения со времен объединения двух Германий», которое нам устроил Рон, никому нахрен было не нужно, особенно после случившегося во время съемок скандала. Кто бы мог подумать, что тихушник Саймон окажется вдруг таким ревнивым придурком? Он, как обычно, с утра приперся на площадку приглядывать за Рэнди. А я до этого уже поговорил с режиссером, сообщив, что при Саймоне ни о каком «примирении» не может идти и речи, потому что все мы видели, во что вылились откровенные съемки с Филиппо. Не то чтобы я сильно боялся, что новоявленный бойфренд Рэнди начнет мне парить мозг так же, как итальянцу, а просто я не хотел снимать «обнаженку» при нем. – Давно ли ты стал таким щепетильным, Гейл? Уже весь мир имел счастье видеть твою голую задницу, так почему бы не показать ее еще одному нью-йоркскому журналисту? – Знаешь ли, Дэн, я всегда опасался нью-йоркских журналистов. Как оказалось, они большие охотники до хорошеньких задниц. На самом деле мне было плевать, что Саймон увидит мою задницу, просто это были первые сексуальные сцены с Рэнди за долгое время и я банально боялся не сдержаться. О том, что я с трепетом ждал этого и желал, я не признавался даже самому себе, однако перспектива присутствия при этом блядского журналиста мне совершенно не нравилась. Ну и случилось именно то, чего я боялся. Едва заполучив в свои руки Рэнди, который по сценарию сначала всячески соблазнял меня, а потом подошел и стал раздевать, я позабыл обо всем на свете и стал делать то, что делал всегда на съемках откровенных сцен с ним, а именно – получать удовольствие. В конце концов, почему нет? Кто его знает, когда мне еще представится такая возможность. Ну и, да, мне хотелось посмотреть на реакцию Рэнди, и она меня более чем удовлетворила. И мне было совершенно всё равно, что блядский Саймон лицезреет наш взаимный стояк. Даже не так – именно то, что он смотрит, еще больше распаляло и подстегивало мое возбуждение. Мы отыграли как надо, и после площадка снова рукоплескала нам, как это бывало обычно, когда нам с Рэнди удавалось «зажечь». Совершенно пунцовый, затисканный и зацелованный мною, Рэндс живо закутался в халат и слинял в гримерку, а я с видом победителя уставился на Саймона. Нахрена я только это сделал, самодовольный придурок? Этот правильный еврейский мальчик тут же набычился в ответ, нахмурился и, поджав губки, принялся приседать на уши Дэниелу. О чем он там ему вещал, я мог только догадываться по его нервной жестикуляции и частым косым взглядам на мой красноречивый стояк, который я даже не озаботился прикрыть. Понятно, что ничем хорошим это всё закончиться не могло. И поэтому, когда все радостно стали откупоривать шампанское, два ящика которого притащили в павильон, чтобы отпраздновать примирение главных героев, по крайней мере трем людям точно было не очень весело – мне, Рэнди и недомерку-Саймону, который уж больно вызывающе и как-то даже невежливо на меня поглядывал. После первого же тоста, выждав приличествующие пять минут, ревнивый бойфренд собственнически взял Рэнди за руку и утащил, никому ничего не объясняя. Я, конечно же, разозлился, но поделать ничего не мог, а потому побыл еще какое-то время и при первой же возможности тоже смотался домой. Не хотелось оставаться и делать вид, что мне охуительно весело, когда я мог думать только о том, что эти двое побыстрее свалили домой, чтобы потрахаться. Снова лил блядский дождь, я поймал такси и без приключений добрался до дома. Однако, оставшись в одиночестве в закрытом пространстве, я не почувствовал себя лучше. Наоборот – все эти ощущения от недавней близости Рэнди вдруг накатили со страшной силой, и пришлось срочно принимать меры. Потом, почти не почувствовав облегчения, я закурил, достал из бара непочатую бутылку виски и уже совсем было решил полечиться проверенным методом, как в дверь позвонили. Блядь, стоит только открыть виски, как тут же всех несет, как пчел на цветы! Я отставил стакан и поплелся в прихожую, почесывая живот и глубоко затягиваясь сигаретой, зажатой в углу рта. Звонок снова нетерпеливо тренькнул, меня это вообще вывело, я рывком распахнул дверь и рявкнул: – Кого, блядь, там еще?! – Привет, ты один? Я поперхнулся своей сигаретой, увидев в дверях квартиры Рэндса. И тысячи разных чувств сразу поднялись внутри, горячими волнами захлестывая разум. Я жадно оглядывал его бледное, обращенное ко мне лицо, и думал все, что угодно – начиная с «Ага, наконец-то!» и до «Господи, спасибо, что ты привел его». Ведь я столько раз представлял себе, как он придет, как появится на пороге, как посмотрит на меня вот именно так – вопросительно, снизу вверх. А дальше мой сценарий разнился в зависимости от настроения и того, насколько я был пьян. Иногда в своих фантазиях я молча набрасывался на него с поцелуями, иногда вжимался лицом в его пах, падая на колени, иногда начинал выяснять отношения, стараясь выкричать из себя всю ту невысказанную боль, которую пережил за то время, что был без него… Понятное дело, я не сделал ничего из того, о чем грезил. Я просто спокойно спросил: – Что случилось, Рэндс? – и втащил его за плечи в прихожую, наглухо запирая за ним входную дверь. Только обернувшись и окинув взглядом всю его хрупкую, сгорбившуюся фигурку, я заметил, что он весь вымок до нитки и его всего мелко трясет. И тут я испугался не по-детски. Его молчание и эта дрожь, и потемневшие от воды волосы, облепившие щеки, заставили меня вмиг забыть о себе, потому что я понимал, что, как бы мне этого ни хотелось и чтобы я там себе ни думал, просто так он бы не пришел, а значит случилось что-то по-настоящему серьезное и плохое. – Блядь, Рэндс! Не молчи! – я схватил его и довольно сильно тряхнул. Голова его мотнулась в сторону, и он выставил вперед руки, упираясь мне в грудь и затравленно оглядываясь по сторонам. Сердце защемило болью от того недоверия, которое я почувствовал в этом движении. «Нет, Гейл, нет, – останавливаю себя, – сейчас только он», – останавливаю время. И прижимаю его, грудью сминая эти напряженные руки, обхватываю мокрые плечи и взволнованно, вполголоса, скороговоркой: – Что случилось, малыш? Тебе больно? Блядь, только скажи, не молчи! Где болит, что? Я помогу тебе, я… Ты же знаешь, я все для тебя, мальчик мой… Я не замечаю, как завожусь, исступленно гладя его напряженную спину. И чувствую, как он выгибается мне навстречу, дрожит прижимаясь, частит дыханием в шею. Усилием воли опять останавливаю себя, останавливаю нас обоих, потому что что-то случилось – и я хочу знать что. Мои губы на его волосах, и прямо в эту мокрую непривычно темную макушку шепчу: – Что он сделал тебе? Что посмел тебе сделать этот мудак? Ударил тебя? – Нет, Саймон меня не бил. – Тогда что? – я облегченно перевожу дух, понимая, что, если бы этот чертов Шимон хоть пальцем тронул моего Рэнди, мне пришлось бы его убить и, что самое главное, морально я был готов на это. – Что у тебя случилось? – Гейл, ты… Ты трахнуть меня можешь? Прямо сейчас. Прямо сейчас. Отлично, это я могу, запросто, как скажешь, Рэндс… И хоть я тысячу раз представлял себе, как это будет, исступленно мечтая снова проникать в него и владеть, прямо сейчас мне вдруг стало обидно до слез. Да что он вообще себе думает обо мне? Что мне плевать на него? Что я просто бездушная, пуленепробиваемая скотина, какой-то блядский индюк?! – Пожалуйста, Гейл, мне надо! Этого я уже вынести не мог совершенно. Стена застонала, в которую я его впечатал спиной, прижал как следует, впился ртом в рот, лаская внутри языком, резко просунул колено ему между ног. Блядь, хорошо-то как! У моего Рэндса стояк отличный, каменный – не трахал его Шимон, не обломилось придурку. У меня у самого давно уже стоял, аж больно, потёрся настойчиво: – Рэндс! Пять месяцев, мать твою! Пять! – Подожди, – он оторвал свои губы от моих и мягко отстранился. – Давай я разденусь сначала, мокрый весь... И я жду. И смотрю на него, а потом тащу его в душ. И мы молчим там. И боремся, потому что, черт возьми, я отвык от него, а он, блядь, привык к другому… Но всё это ровно до первых звуков, которые начал издавать Рэндс, потому что потом я… О боже, тебе ли не знать, что испытываешь, когда овладеваешь любимым мужчиной?!