С ТОБОЙ И БЕЗ ТЕБЯ

Да, это была уже не первая конвенция, в которой мы с Рэнди должны были участвовать вместе, и не первый мой раз в Испании. Мне понравилось в Бильбао в прошлом году: организаторы-испанцы были дружелюбными и совершенно ненапряжными, а главное, никто не пытался шпионить за мной и воровать из номера вещи. Я не скажу, что все это так уж мне нравилось, и обычно я всегда старался уклониться от каких бы то ни было официальных мероприятий, связанных с QaF, однако Испания – это другое. В прошлый раз nenas, как они сами себя называли, из приглашающей ZarataEvents, оказались вполне вменяемыми женщинами, официозом не напрягали и вообще постарались сделать все, чтобы мы с Энн остались довольны. Ну и, что греха таить, на прощальном ужине я, как водится, перебрал и пообещал им приехать на следующий год, а заодно и помочь уговорить приехать Рэнди. Понятно, что от меня тут практически ничего не зависело. Если Рэнди захочет, то приедет, а не захочет, то его никто не заставит – ни бог, ни президент, ни Гейл Морган Харольд. Однако мне показалось интересным отметить десятилетие наших неотношений в неформальной обстановке и под благовидным предлогом. И, скорее всего, так показалось не мне одному. Они все – и Питер, и Рэнди, и Скотт – уже в марте отзвонились мне с одним единственным вопросом: «Ну как там в Бильбао, стоит ли ехать?» – ну, и я им долго рассказывал, как там все было нормально и не так изматывающе, как, например, на последнем коне в Лос-Анджелесе. – Я приеду, – просто сказал мне Рэндс. – Один? – зачем-то спросил я. – Да, – ответил он и вздохнул. – Ник наверняка будет слишком занят, чтобы сопровождать меня. – Окей, увидимся, – сказал я. – До встречи. – До встречи. Ну, это так в нашем духе с Рэнди говорить друг другу «увидимся» таким тоном, как будто в Бильбао мы собираемся ехать завтра, а вовсе не через год. И он так вздыхает, будто ему снова лишь с хвостиком двадцать или я только что позвонил ему среди ночи и в очередной раз признался в любви. Ну да, не скрою, я делал это с завидной регулярностью и, думаю, за все десять лет набралось пару десятков раз, когда я снова и снова говорил ему: «Я люблю тебя». Это стало у нас своеобразным паролем, услышав который Рэнди сначала вздыхал, а потом становился обычным моим Рэндсом, с которым наконец–то можно нормально поговорить. Ведь я никогда не звонил ему просто так, и он слишком хорошо понимал это. Знал, что в эти минуты я просто остро нуждаюсь в нем и нужда эта так сильна, что причиняет мне почти физическую боль. Ну а потом он обычно молчал и слушал меня или говорил именно то, что мне нужно услышать, – неважно. Важным было лишь то, что еще полгода-год я нормально жил и, что самое интересное, даже не вспоминал о нем, ну, или хорошо делал вид, что не вспоминаю. Зачем я это делал, я не знал. И объяснить не мог, как наверняка и он не мог объяснить себе все те разы, когда сваливался мне буквально на голову с этим своим «мне нужно, чтобы ты меня трахнул, Гейл». Да и что тут, блядь, объяснять? Надо так надо: я его трахаю – он меня слушает. Связь налажена: Хьюстон, Хьюстон, у нас проблемы, прием… Возможно, я просто старею и память моя перестала удерживать все эти редкие встречи, зато снова и снова широким полотном рисовала мне то наше счастливое время в Торонто, подсвечивая его новыми красками, заставляя меня снова и снова мысленно возвращаться туда. Я не мог сказать, что все эти десять лет был несчастлив. Но и счастья особенного я тоже как-то не ощущал. Работал, играл, бухал, куролесил. Периоды бурной деятельности сменялись периодами относительного затишья как в карьерном, так и в приватном плане, я даже несколько раз попадал в аварию и один раз под суд. Все менялось вокруг со скоростью законопроектов: люди, места, обстоятельства, женщины, кепки – и только Рэндс и наша иррациональная полумифическая связь, позволяли мне оставаться снаружи, не погружаясь во все это с головой и не принимая деятельного участия. Я словно пребывал, да и сейчас продолжал, в каком-то странном режиме ожидания, стоя на паузе и ожидая нажатия кнопки play. Забавно, что в этом году моя поездка в Испанию оказалась связана не только с конвенцией, но и с какой-то новой работой, которую мне как раз собрались предложить. Сразу же после официальных мероприятий я должен был встретиться с представителями продюсерской компании BRB лично, и меня радовало это, потому что есть многие вещи, которые можно понять и решить только при встрече. Ну и, кроме того, мне нравилось думать, что я лечу в Бильбао по делу, а не только для того, чтобы «легально» встретиться с Рэнди и срубить бабла с ошалевших фанаток. В аэропорту меня встречала только сеньорита Хименес, представительница BRB, потому как я специально договорился с экспрессивными nenas о том, что сам прекрасно вызову себе такси и доберусь до отеля. Она оказалась худенькой и невзрачной, похожей на путешествующую студентку, и я бы совсем не обратил на нее внимания, если бы не большой лист с буквами BRB, крепко прижатый к груди. – Сеньорита Хименес? – ¡Hola, señor Harold! ¿Que tal el viaje? – Bien, gracias, – с улыбкой ответил я, наслаждаясь возможностью применить свои скудные знания испанского. – Soy Gale, ¿y tu? Я терпеть не мог, когда меня называли сеньор Харольд. Вот как угодно – мистер Харольд, мсье Харольд, даже герр Харольд – но только не «сеньор»! Поэтому испанцам я сразу же представляюсь по имени, чтобы избежать этого неприятного к себе обращения. – Джоана, – представилась девушка и мило покраснела. – Я отвезу вас в отель. – Отлично, Джоана, прекрасное имя! – похвалил я ее, стараясь приободрить и тоже переходя на английский. – Надеюсь, нам хватит времени по дороге в отель, чтобы обо всем договорится, или предпочитаете зайти куда–нибудь выпить кофе? – Нет-нет, – она замахала руками. – Я вас не задержу. Мне лишь поручено убедиться, что вы хорошо добрались и устроились, а также передать, что в понедельник у вас автобус на Саламанку. – Куда? – переспросил я, решив, что ослышался. – Вам нужно будет поехать в Саламанку, Гейл. Новый проект BRB касается именно этого города, и если нам удастся договориться, работать вы будете именно там. – Но… – Я обо всем позабочусь, вы не волнуйтесь, – понимающе улыбнулась Джоана. – В понедельник утром все необходимое будет у вас на руках, включая деньги на непредвиденные расходы. – А какие у меня могут быть непредвиденные расходы? – удивился я. – Ну, мало ли, – хмыкнула девушка. – В любом случае никто не потребует от вас отчета. Машину она вела великолепно. Черт, уважаю женщин, которые по-настоящему умеют водить – это такая редкость. По дороге я смог расслабиться и просто глазел по сторонам, наслаждаясь знакомыми видами. – Планируете посетить музей Гуггенхайма, Гейл? – Нет, – засмеялся я. – Я уже был там в прошлом году. В этот раз меня ждет плавание не на космическом, а на настоящем корабле по вашему городу. – Да? – изумилась Джоана. – Планируете снять прогулочный катер? – Нет, организаторы конвенции дарят нам прогулку по реке вместе с поклонниками. – В последний раз я видела город с воды, когда мне было двенадцать, – задумчиво проговорила девушка, паркуясь у нужного отеля. – Желаю вам отлично провести время, Гейл. – Спасибо, Джоана. Рад был познакомиться. – Я тоже, – ответила она. – Только я не Джоана, а Ана. – Но вы же сказали… – Я сказала – я – Ана, – засмеялась она. – «Yo Ana», а не «Joana». Но это не важно. ¡Adios! – ¡Adios, Ana! Сказать, что мне было неловко – ничего не сказать, я смущенно выволок из багажника свой «самсонайт» и, помахав в боковое зеркало машины, поднялся в отель. В лифте мне на телефон пришло сообщение из трех слов: «Ты уже здесь?». Я написал: «Да» – и даже не удивился, когда при выходе из кабины на меня с приветственными криками набросился Питер, мы с ним, и правда, уже давненько не виделись. Он отобрал у носильщика мой чемодан и чуть ли не пинками спровадил того обратно в лифт. Я заржал и искренне обнял его, несколько даже приподняв над полом. – Придурок, поставь меня на место! – радостно завопил он. – Ты меня, наверное, с кем-то перепутал? – А что, похоже, что я могу лысого мужика с кем-то перепутать? У меня дальнозоркость, Питер, если что. Тебя мои очки ввели в заблуждение? – Что ж ты набрасываешься на лысого мужика, как на хорошенькую блондинку? – ехидно спросил он, пристраиваясь сбоку и беря меня под руку. – Недотрах? Я снова заржал и посмотрел на него, любуясь. Все киноактеры всего лишь играют роли, а в жизни чаще всего оказываются робкими занудами, трясущими подбородками и поджимающими губки по любому поводу. А Питер не играл ролей, он был так естественен в каждом своем проявлении, что просто диву даешься. – Кстати, о блондинках, – я приподнял очки и лукаво покосился на него. – Ты ж знаешь, джентльмены предпочитают… – К услугам джентльменов сегодня есть только гей Питер, – сквозь смех сообщил Питер и, выхватив у меня из рук карту, открыл дверь номера. – И натурал Скотт! Ждем тебя внизу в баре через сорок минут. Ну а блондинки нынче не в моде! «Немодную блондинку» я сподобился увидеть лишь на следующий день за завтраком. Набрав себе полный поднос разнообразной испанской еды, я поздоровался и подсел за столик на свободное место. Невыспавшийся Рэнди был предсказуемо хмур и небрит, и Питер безуспешно пытался его растормошить. – Скажи ему, чтобы он отвял, Гейл! – Отвянь! – сказал я, а сам придвинул свой стул поближе к Рэнди и по–хозяйски приобнял спинку его стула. Мы сами не замечали, как постоянно на людях начинали играть в эту нашу давнюю игру, еще со времен Queer as folk, словно Рэндс всё еще зеленый пацан, а я, умудренный годами дядька, его главный защитник, наставник и друг. – Может, мне вообще уйти и с голоду умереть? – обиделся Питер. – Отличная идея! – хором сказали мы с Рэнди и захохотали. И я облегченно вздохнул – первый и самый трудный барьер был пройден. Я пил кофе и краем глаза рассматривал его и не мог сказать, чтобы мне так уж нравилось то, что я видел. С момента нашей последней встречи в Лос-Анджелесе Рэндс опять как-то неуловимо изменился – поправился, что ли? Да нет, скорее заматерел и возмужал. Да и вообще я очень плохо воспринимал любые изменения в его внешности, ревностно желая, чтобы он всегда оставался таким, каким я привык его видеть и знать. Рэндс молчал. Я тоже. И молчание это нельзя было назвать неловким. И я даже рад был ему, потому что совершенно не представлял себе, что, вообще, сейчас можно сказать и зачем. Нам обоим нужно было время, чтобы снова привыкнуть друг к другу. – У тебя новый парфюм, – не спросил, а просто констатировал Рэнди, не глядя в мою сторону и продолжая жевать какой-то пирог. – И борода. И я не придумал ничего лучше, чем сказать ему в ответ: – У тебя тоже. Нормально рассмотреть его я смог уже во время плавания по реке. Как я и предполагал, фанаток было немного, и все они себя вели вполне прилично и вежливо, это вам не безудержный лос-анджелесский кон. Рэндс сидел немного впереди меня, что было очень удобно, и всю дорогу я пялился на него сквозь затемненные стекла очков. Мне бы хотелось много чего узнать о Рэнди. Я знал, что он в Испании уже несколько дней, что для чего-то он прилетел сначала в Мадрид, а до этого был в Дублине или еще хрен знает где – не суть. Почему он один путешествовал по Европе, а не сидел в Нью-Йорке рядом со своим обожаемым Ником, я так и не понял, хотя по дороге он довольно долго и вдумчиво объяснял это Питеру. Я делал вид, что мне совсем неинтересно и я слушаю только из вежливости, однако на самом деле был рад тому, что Питер так беззастенчиво расспрашивал Рэнди, и даже в шутку спросил, так ли на самом деле хорош член его бойфренда или все-таки это фотошоп. Скотт заржал, а Рэнди, ничуть не смутившись, стал уверять, что Ник действительно очень хорош, что он потрясающе гибок, пластичен и невероятно красив. Я отвернулся, чтобы не выдать своего разочарования. Я был разочарован не тем, что Ник оказался хорош – я никогда не сомневался во вкусах Рэнди, – а тем, что эта тема его не смущала нисколько. Мой Рэндс, каким я его знал и каким сохранил в своем сердце, легко смущался и быстро краснел, и подобный вопрос наверняка вогнал бы его в краску. Просто Рэнди каждый раз был другой. И мне было каждый раз немного горько, но и легче от этого. Потому что будь он таким, каким я запомнил его, я сгреб бы его в объятия, прижал как следует и, боюсь, уже никогда бы не смог отпустить. Потому что он сам и всё, что его касалось, в моей памяти и в моем сердце так прочно и неразрывно было связано с тем неповторимым ощущением исключительного секрета, который был между нами, со всей этой сумасшедшей любовью и сбивающей с ног новизной и романтикой, которых не довелось мне испытать больше ни с кем. Этот Рэнди снова был мне незнаком. Он, ни визуально, ни как-нибудь там психо-физически, не коррелировал с тем человеком, который жил внутри меня, сводя с ума одним лишь воспоминанием о присущем ему запахе или привычке теребить мочку уха. Этот Рэнди был бородат, одевался в брендовое шмотье и выглядел до зубовного скрежета взросло и респектабельно. Мальчик вырос. Нет, я бы даже сказал: постарел – и к этому человеку у меня не было никаких эмоций. Поэтому мне было легко и одновременно так горько от того, что я вдруг понял, что МОЙ Рэндс всегда был со мной и никогда от меня не уходил. Потому что со всеми остальными он был другим – не таким, как я запомнил его. А то, каким он был для меня, всегда было, есть и навсегда останется в моем сердце. Этот небритый парень в полосатой кофте не вызывал во мне никакого желания. То странное чувство взвинченности, которое я утром испытывал в его присутствии, говорило только о том, что он по-прежнему небезразличен мне – но не более, чем какая-нибудь Яра или другая моя бывшая пассия. А к концу этого ебаного путешествия я вообще расстроился, потому что додумался до того, что лучше дрочить на того Рэнди, которого я знаю и который все это время был со мной, а вот это передо мной сидит совершенно посторонний мужик, которого я не знаю и знать не хочу. – Эй, Гейл! – Рэнди неожиданно повернулся ко мне и, через головы фанаток улыбнувшись так, как умел только он, одними губами спросил: – Что ты делаешь сегодня вечером? Я сначала машинально пожал плечами, а потом спохватился и выдал: – Я занят. Хотя чем я буду так занят, я совершенно не знал.