mea rosa aurea

Ночь таила куда больше магии, чем день. Тьма окутывала небо, словно утешающее покрывало чудес, под загадочной вуалью которого можно было позволить себе представлять всё что угодно. По этой же причине ночь была такой пугающей, ведь никто не мог видеть то, что на самом деле пряталось во тьме. Это создавало большой простор для воображения. Но на самом деле пугающим был активный ум, особенно в детском возрасте, когда темнота представлялась больше кошмаром, чем мечтой. Может быть, когда-то тьма предстала монстром в углу комнаты — подлым и кровожадным существом, жаждущим только одного: убить кого-нибудь до рассвета. Но стоило солнцу взойти, сразу же становилось очевидным, что мстительное создание было самой обычной вешалкой. Когда ребенок стал старше, надвигающееся присутствие тьмы перестало казаться ему чудовищем, хоть и оставалось объектом неизведанного. Ночь никогда не должна была быть пугающей. Темнота никогда не должна была становиться символом зла, особенно когда именно ночь была самой спокойной частью суток. Разумеется, в дневное время планета освещалась теплом, от которого цветы искрились золотом, а океан казался мягче, чем был в действительности. День дарил определенный уют, но совершенно не оставлял места воображению. Большое дерево, одиноко стоявшее посреди холмов вдали от яблонь, днем было всего лишь… самым обычным деревом. Но в темноте ночи оно могло стать чем угодно, ведь не было света, подтверждающего или опровергающего догадки. Оно могло быть мрачной тучей, настолько полной дождевой воды, что вес придавливал ее к земле, и она сливалась с ней в таком же поцелуе, как и с высокими горами в далеких странах. Ночью, в тени воображения, было так много возможностей, и это заставляло принца бодрствовать в поисках душевного спасения. Ночью, когда звезды сияли ярко и луна почти покоилась на горизонте, было не так темно, как хотелось бы принцу, но этот вид был чудесным. В тот момент, когда луна уступала место солнцу, практически утопая в морских волнах, Сонхва казалось, что она была наиболее прекрасна. И хотя этот плывущий где-то в космосе объект лишил его возможности представлять, что летающие под покровом ночи чайки в небе были драконами, он не возражал, когда луна была такой величественной. Ему казалось странным, что он завидовал луне. Странным, потому что принц был уверен, что большинство людей завидовали бы солнцу — оно было теплым и ярким, люди просыпались, чтобы увидеть его и поприветствовать так же, как теплые лучи приветствовали их на земле. Но нет. Сонхва завидовал луне. Луна тоже была яркой и иногда казалась даже больше солнца по размерам. Он мог смотреть на нее без жжения в глазах и следующей за этим боли. Она проявляла красоту звезд, вместо того, чтобы прятать их, как солнце. Принц имел расплывчатые представления о том, что луна была видна только благодаря солнцу — что-то вроде рефлекса света, так что, может, ему стоило быть более признательным этому огненному шару за то, что оно позволяло увидеть какой-то дрейфующий в космосе камень. Но луна всегда притягивала Сонхва больше, чем солнце. В детстве он объяснял это тем, что никогда не мог уснуть: энергия переполняла его тело, не давая расслабиться и поддаться сновидениям. Он ерзал в постели до тех пор, пока не мог больше этого выносить, сворачивал простыни в подобие шара, а потом вылезал из кровати и выбегал на балкон, ступая босыми ногами по холодному полу. Он сбился со счета, сколько раз его ругали, когда находили спящим на полу возле перил после ночи наблюдения за звездами, но маленький принц ничего не мог поделать со своим желанием достать до неба и схватить луну в свои ладошки. В зрелые годы, стоя на том же самом балконе в глухой ночи, когда пальцы наконец были свободны от груза тяжелых колец, в одной только ночной рубашке, он понимал, что его любовь к луне родилась из зависти. Величественная луна сияла ярко, когда на нее не смотрел никто — кроме жаждущих быть подобными ей. Она двигалась по всему черному морю космоса без долгов и обязательств, приносила безграничный поток воображения. Восседавшей на луне женщине действительно улыбнулась удача. Лунная богиня, проливающая яркий свет на спящий мир, была той, кем желал быть Сонхва. Принц слегка перегнулся через перила, его аккуратно убранные волосы, соперничавшие с темнотой неба, поддались законам гравитации, как только он опустил взгляд на землю под собой. Это было бы долгое падение — оно бы подарило ему возможность в последний раз наполнить легкие воздухом, перед тем как коснуться земли. Он знал, что было под ним — под тем самым местом, где он стоял. Солнце пересекало небо бесчисленное количество раз, и становилось невозможным сосчитать все прошедшие дни, а юный принц ловил себя на мысли о том, смотрит ли тот самый пират, все еще прикованный и раненый, на луну так же, как и он. Принц не ступал в темницу с того самого судьбоносного дня, когда пират заявил, что Сонхва скован цепями сильнее, чем он. Он больше не говорил с этим человеком, как и с другими — запертыми там, готовыми вставать на колени и молить его о свободе. Время от времени он возвращался мыслями в тот весенний день, когда потерял самообладание и проиграл пирату в битве духа, и чувствовал, как стыд прочно поселился в его голове. Ему приходилось бывать в присутствии преступников, на чьих руках была кровь знакомых ему людей, но даже с ними он не терялся так, как с этим пиратом. Он ненавидел думать об этом — и иногда в но́чи, подобные этой, он стоял на балконе с низко опущенной головой, цепляясь за перила в порыве саморазрушения. Однако по мере того, как времена года сменяли друг друга и весна перетекала в лето, юный принц наконец смог понять, почему так сильно возненавидел тот разговор. На рассвете он очнулся ото сна в холодном поту и со спутанными волосами — именно тогда Сонхва осознал, почему то небольшое и короткое взаимодействие заставило его пальцы дрожать от гнева. Потому что он никогда раньше не чувствовал себя таким свободным. Всего мгновение — мимолетное мгновение, возникшее впервые с тех пор, когда юный принц мог свободно бегать по полям наперегонки с ветром, не чувствуя тяжести невидимых цепей, тянущихся за ним. Ярость и гнев — настоящие эмоции, исходившие из каждой клеточки его тела, были новым и захватывающим чувством. Отсутствие титулов, неофициальность и агрессивность заставили его снова чувствовать себя ребенком. И именно жажда большего заставляла принца испытывать такой стыд. В его жизни больше не было места такому поведению. Словно глоток изысканного алкоголя, обжигающего горло, но всегда заставляющего желать большего — она пьянила, сводила с ума, сбивала с пути. Он часто слышал разговоры королевских гвардейцев после долгой ночи празднования, когда они напивались настолько, что чуть не теряли сознание, и произносили что-то вроде «пьяные слова - зато трезвые мысли!» И если это действительно было так, то Сонхва был опьянен своей жаждой неизведанного. Кто же знал, что пират — эта морская крыса, человек с длинными спутанными волосами и вплетенными в них нитями и бусинами — будет тем, кто зажжет потаённое желание юного принца, спрятанное глубоко внутри много лет назад. Всего с помощью нескольких слов, кривой ухмылки, в которой, Сонхва мог поклясться, он увидел золотой зуб, мерзкий пират не должен был быть способен разрушить всё, через что прошел принц, чтобы научиться подавлять свои истинные эмоции. Всё, на что ушли годы — долгие годы безупречной работы — рухнуло за жалких пару секунд. Принц мог не моргая смотреть на луну так долго, как того желал, мог представить себя внутри сверкающего белого света вместо богини луны. Сонхва мог смотреть на нее, смотреть столько, сколько хотел, но не имело значения, как часто он падал на колени, цепляясь за точеные перила замка, и умолял хотя бы о маленьком глотке свободы — он все равно никогда его не получит. Зависть была ядом, болезнью, которая развивалась до тех пор, пока не поглощала хозяина полностью, как паразит. Большинство людей завидовали другим людям — тем, кто достиг более высокого статуса, или тем, у кого волосы были длиннее и мягче. Кому-то, чьи пальцы были достаточно ловкими, чтобы играть на арфе, развлекая Его Величество. Или, возможно, кому-то, у кого был дар кулинарии, кто мог приготовить что-то из одной только муки и, может, яиц. Или, возможно, зависть к чужому партнеру, скрытое желание обладать тем, что им не принадлежит. Зависть заставляла кости гнить изнутри. И все же принц не мог избавиться от этого сжигающего изнутри чувства, пробегающего вверх и вниз по позвоночнику каждый раз, когда он смотрел на луну, путешествующую по небу и опускающуюся за горизонт, окунающую ноги в холодные воды океана. Он ненавидел ощущение пустоты в своих ладонях, когда уже столько раз пытался достать луну и притянуть ее ближе к себе. Потому что, как бы он ни старался, каким бы глубоким ни было его становившееся всё сильнее отчаяние стать тем, кем он никогда не будет — невидимые, но тяжелые цепи, оковывающие его лодыжки, никогда не исчезали во влажном и теплом ночном воздухе. Не было смысла в мольбах и молитвах — ничто не способно их снять. Юный принц был пойман в тот момент, когда появился на свет, и тут же прикован к стенам замка. Это был его долг, его обязанность — путь, которому он должен следовать. Так что Сонхва мог лишь просить луну — с блестящими от слез глазами, отчаянно желая получить шанс все изменить — о свободе, о которой читал во множестве книг огромной библиотеки. Это было его единственным спасением, единственной возможностью позволить себе — человеку, в котором нуждались люди — сломаться, разбиться на миллионы осколков под мягким светом луны, представив себя кем-то другим в темноте ночи. Наутро, когда рассвет пробивался сквозь небо и краски снова наполняли землю, унося с собой облака заботливого и драгоценного воображения, юный принц снова становился тем, кем должен быть. Сонхва становился принцем, которым и являлся. Он позволял слугам помочь ему одеться в красочный сшитый вручную традиционный наряд, который он будет носить в течение дня; позволял уложить его волосы так, как им хотелось, и нанести на его лицо бледную пудру, чтобы он выглядел безупречно. Рассвет приносил новую личность, нового человека. Красные и оранжевые утренние лучи отражались на его одеждах и рубинах в ушах — Сонхва сам становился воплощением рассвета. Отец утверждал, что красные и оранжевые цвета идут ему больше всего, они символизируют силу, страсть и господство. И хотя принц не мог отрицать, что эти цвета подчеркивали остроту его скул и линию челюсти, придавали вид абсолютной власти — Сонхва также ничего не мог поделать с тем, как он пробегался взглядом по гардеробу, мечтая, чтобы ему разрешили надеть темно-синие и пурпурные одежды, которые лежали там, собирая пыль с течением времени. Когда длинная дорогая мантия была застегнута на его теле, пока он стоял перед огромным зеркалом и позволял слугам суетиться над его внешним видом, словно они действительно о нем заботились, принц обнаружил, что снова смотрит на балкон. Он наблюдал за тем, как длинные шелковые занавески развевались от дуновений морского бриза, а потом на мгновение прикрыл глаза, желая, чтобы богиня луны вернулась и утешила его снова.

***

В те редкие дни, когда Сонхва заканчивал с выполнением своих обязанностей и учебой пораньше, или если их попросту было меньше, он любил навещать свою мать, страдающую от неизвестной болезни. Он не был хорошо осведомлен в этом, но придворные лекари утверждали, что болезнь неизлечима. Она не была заразна, но, несмотря на это, отец лишь изредка позволял Сонхва приходить к матери. Поэтому принц хватался за любую возможность увидеть ее, ведь она была одной из очень немногих людей, кто хотя бы в некоторой степени мог его понять. Покои королевы были очень похожи на его собственные, разве что больше по размерам и роскошнее благодаря ее более высокому положению. В детстве ему всегда было весело играть в ее спальне. Здесь было бесчисленное количество мест для пряток, а ее голос был похож на шепот ангела. Даже во взрослом возрасте он чувствовал себя в безопасности в этом месте, словно его накрывали уютным теплым одеялом. Но сейчас, сколько бы раз он ни проходил через украшенные драгоценными камнями и золотом двери, он никогда не мог подготовиться к тому, что скрывалось за ними — к болезни. Комната, когда-то излучавшая величие и свет, была окутана духом обреченности. Это была тьма, которой Сонхва боялся, а настигавшее его мысли приводили в ужас. И хотя занавески впускали теплый солнечный свет, а расставленные по всей запыленной спальне прекрасные вазы были наполнены еще более прекрасными цветами — ничто не могло избавить эту комнату от надвигающегося присутствия мрака. Смотреть на большую, расположенную у дальней стены кровать с огромным пуховым одеялом, волочащимся по полу из-за своих размеров, с прозрачными ниспадающими с потолка занавесками вокруг нее, было настоящим испытанием для принца. Когда он осторожно вошел в комнату — его шаги были приглушены толстым ковром, лежавшим в самом центре, — его мать сидела на кровати с тонкой книгой в руках. Вертикальное положение ей помогали поддерживать множество подушек. Длинные темные волосы были распущены — Сонхва предположил, что изначально они были завязаны сзади небрежным бантом, но растрепались во время сна. Лицо ее было бледным. Она была моложе многих матерей: на фарфоровой коже не залегло ни единой морщинки, и было тяжело смотреть, как ее тело страдает от такого ужасного недуга в столь молодом возрасте. Считалось нормальным для женщины забеременеть и родить ребенка в юности, тем более в королевской семье. Сонхва не знал наверняка, насколько юна была его мать, когда он появился на свет — возраст никогда не обсуждался в замке, разве что его собственный, напоминающий о предстоящей коронации — но он точно мог сказать, что она была очень молода. Только когда он сел на край кровати рядом с ее маленьким слабым телом, она, казалось, заметила его присутствие. Несколько секунд прошли в тишине, ее внимательные и настороженные глаза смотрели на него так, будто он был незнакомцем; в книгу, лежащую на коленях, она вцепилась холодными пальцами, словно была напугана. Сонхва знал, что это из-за болезни. Ему объясняли это множество раз, но он все равно не мог собрать воедино осколки своего сердца, разбивающегося каждый раз, когда мать смотрела на него так, будто никогда раньше его не видела. Но прошло еще несколько мгновений — и в ее глазах загорелся огонек, а на губах появилась легкая улыбка. Она наклонилась вперед, чтобы обнять своего сына сразу же, как только смогла его узнать. — О мой сынок, — ее глаза почти заслезились, когда она выпустила его из своих теплых объятий, и принялась разглядывать его лицо и наряд взглядом гордой матери. — Ты так быстро вырос, уже совсем взрослый. Сонхва мог только попытаться изобразить улыбку, поджав губы. В прошлый раз она говорила то же самое. — Дни летят быстрее, чем когда-либо, моя королева, — ответил он, почтительно склонив голову и прижав руку к груди. — Но да, я уже вырос. Его мать слегка нахмурилась, подняла руку и коснулась его щеки. — Я твоя мама, не так ли? Прошу, обращайся ко мне как к матери. — Вы правы, — подтвердил принц, накрыв ладонью ее маленькую руку и прильнув ближе к ее прикосновению, — но Вы знаете правила, я должен обращаться к Вам по титулу. — Я — твоя королева, вне всяких сомнений, — незамедлительно ответила она и, наклонившись, обхватила его лицо обеими руками, заставив поднять взгляд на такое знакомое ему строгое выражение, — однако, в первую и самую важную очередь, я — твоя мать. После этих слов в ее глазах словно зажегся огонек — Сонхва никогда не видел ее такой во время ее королевского правления. Он осмелился бы сказать, что, возможно, вынужденный постельный режим позволил ей стать более игривой. Или же причина крылась в беспамятстве из-за болезни, и она всего лишь частично забыла, кем являлась. — Конечно, матушка, — Сонхва взял ее руку в свою, чтобы оставить на тыльной стороне ладони короткий поцелуй, и, крепко сжав, переместил ее себе колени. — Так гораздо лучше, — размышляла она вслух. Сейчас ее улыбка сияла намного ярче, чем во время его прошлого визита. Принц понимал, что напрасно надеяться на выздоровление, он знал, что хорошие времена наступали с приходом весны, и так же, как возникали беззаботные и мирные дни, за ними всегда следовали тяжелые. Это был бесконечный, замкнутый круг. За ее задорными словами незамедлительно следовало молчание. Из раза в раз бо́льшая часть их разговоров была одинаковой, словно они читали сценарий пьесы, написанный для них двоих. Что произойдет дальше, что будет произнесено следующим, что останется в ее памяти — неизвестно. Принц продолжал неподвижно сидеть на кровати своей матери и наблюдать, как она возится с придавившим ее одеялом. Что она скажет дальше и что будет способна вспомнить — своего рода риск. Но Сонхва все равно был благодарен, и поэтому каждую ночь возносил молитвы богам за то, что его мать все еще была в состоянии узнать его. Это во многом помогало ему двигаться вперед. Он наблюдал, как она держала его руку в своих ладонях, проводила большим пальцем по костяшками, глядя на него так внимательно, что принц не мог подобрать слов, но потом заметил груды лекарств на прикроватной тумбочке — намного больше, чем в прошлый его визит, а лицо ее выглядело еще более тощим. От этого ему стало только хуже. — Ты выглядишь несчастным, — прошептала она, сдвинув тонкие брови, будто это могло помочь ей понять переживания своего ребенка. — Что тревожит моего сына? — Ничего, о чем тебе следовало бы переживать, — он делал все возможное, чтобы ее успокоить. Сонхва хотел, чтобы этот визит прошел легко и беззаботно. Но даже в таком состоянии королева была проницательной: она могла видеть истину, прячущуюся за утешающими словами принца. — Моя задача как матери — переживать, поэтому рассказывай, — она настаивала, садясь поудобнее, насколько это было возможно, и изо всех сил сжимая его руку. Упоминать ее болезнь как причину его тревог было нельзя — бо́льшую часть времени она не помнила, что была больна. Если бы он сказал ей об этом, то вскрыл бы банку с червями, и в конце концов выбежал бы за дверь, оставив ее одну кричать от отчаяния. Такое произошло всего однажды, но этого хватило, чтобы он никогда не позволил этому случиться вновь. Ее беспамятство было как благословением, так и проклятием, и если бы болезнь затрагивала только ее разум, Сонхва мог бы смириться с тем, что однажды она его окончательно забудет. Но нет — ее тело тоже страдало по неизвестным причинам. Никто не знал ответа, и это все усложняло. Когда принц не ответил, королева снова сжала его руку, слова звучали очень нежно из ее уст. — Это из-за той девушки? Принцесса… как ее зовут? — Госпожа Соджун, матушка, — непринужденно ответил принц, и легкая улыбка появилась на его лице. — Точно, я помню ее. Прекрасная юная девушка, откуда она? — С Севера. В то же мгновение глаза матери засверкали, как звезды в ночи. Единственное, что она никогда не забудет; память о Северном королевстве из раза в раз оставалась единственной прочной основой ее разрушающегося сознания. — Я тоже из Северного королевства, — просияла она выражением, похожим на детскую восторженность, и снова сжала его руку. Сонхва кивнул головой — аккуратно, помня о драгоценностях и шпильках, украшающих волосы, чтобы они не упали и не испортили его прическу. Его улыбка становилась все шире вместе с улыбкой матери, делившейся теплом и радостью утра. — Да, так и есть. Как я мог забыть? — Неслучайно она так прекрасна. Мы, женщины с Севера, были благословлены чистейшими водами, сделавшими нас такими красивыми, — мать одарила его гордой улыбкой, Сонхва в ответ издал тихий смешок. — Она сейчас здесь? Я бы так хотела увидеть ее снова, поговорить о нашем прошлом королевстве. Мне любопытно, как оно поживает. — Она приезжала несколько недель назад, матушка, и уже уехала, но она приходила навестить тебя. Вы разговаривали о цветущих розах, и она предложила тебе прогуляться по саду в следующий раз, когда посетит наше королевство, — принц изо всех сил старался объяснить. Ее взгляд заметно смягчился. — Так любезно с ее стороны. У нее нежная душа, заботливая и любящая. Вы хорошо провели с ней время? Сонхва снова кивнул. — Вечерние прогулки и чаепитие с ней всегда приносят большую радость. Она знает мое расписание, может ориентироваться во дворце даже без меня. Замок почти стал ей вторым домом. В глазах королевы промелькнуло что-то вроде огонька интереса, когда она уловила то, о чем он успел только подумать. — Звучит так, словно я уже встретилась с будущей королевой нашего государства, — она говорила медленно и тихо, немного шутливо прищурив глаза, когда посмотрела на своего сына. — Конечно, ведь уже подходящее время для таких вещей, не сомневаюсь, что твой отец вовсю занят приготовлениями? Сонхва почувствовал, как его взгляд дрогнул одновременно с сердцем, но он изо всех сил старался не показывать этого. — Да, матушка, подготовка к союзу наших королевств идет полным ходом, — осторожно ответил он, избегая ее взгляда, находя более интересным рассматривать кольца и многочисленные браслеты на своих руках. — Ты собираешься просить разрешения ухаживать за ней? — было следующим вопросом матери, но прежде чем он успел ответить, она продолжила. — Или, может, ты уже ухаживаешь за ней и готовишься публично попросить ее руки? Принц не смог скрыть удивление, отразившееся на его лице: его уши в ту же секунду вспыхнули ярко-красным, губы слегка разомкнулись, а глаза расширились, выдавая его с головой. Королева рассмеялась, и этот чудесный звук наполнил безмолвный воздух замка, и даже если она смеялась над ним — он не чувствовал обиды или еще большего смущения. — Я еще не просил, — Сонхва выдавил эти слова, как только его мать успокоилась, немного покашливая. Он мог чувствовать, как горят щеки под стать его алому облачению. Стало слишком жарко, и даже прохладный утренний воздух не мог ему помочь. — О, мой милый, почему это занимает у тебя столько времени? — черты ее лица смягчились, когда она снова принялась суетиться вокруг сына. — Рядом с тобой такая замечательная девушка, которая уже считает дворец своим вторым домом. Чего еще можно желать? Он слишком много раз слышал эти слова из уст своего советника, рвавшего на себе волосы от того, как долго принц не мог начать ухаживать за принцессой Соджун. Конечно, его мать тоже понимала, что это брак по расчету, вынужденный брак, но она воспринимала это как обязанность. Сонхва не мог винить ее в этом, потому что вырос и понял, через что ей пришлось пройти, когда она оказалась во дворце. Он никогда не смог бы винить ее за это. Но слова вылетели из его уст прежде, чем он успел их остановить. — Я люблю ее, — прошептал он, вцепившись пальцами в руки матери чуть сильнее, чем следовало бы. Он смотрел ей прямо в глаза, прежде чем опустить взгляд на свои колени и зажмуриться до цветных пятен. Его голос стал еще тише, когда он позволил сотне возведенных вокруг себя собственными руками стен рухнуть — позволил себе стать полностью уязвимым рядом с матерью. — Я люблю ее, она выросла самым чистым и достойным человеком из всех, кого я знаю, самым подходящим для короны и для того, чтобы сесть рядом со мной на трон как Королева нашего государства, когда отец отречется от правления. Но моя любовь к ней — это не та любовь, которой я жажду, и я боюсь, что если пойду по этому пути, то обреку ее на страдания. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь курлыканьем голубей, сидящих на фруктовых деревьях за окнами спальни, и флейтистом, всегда игравшим по утрам. Нежный звук приносил покой в замок и на главный двор — принц всегда наслаждался утренними прогулками вдоль стен дворца, вслушивался в звуки природы и флейты, сочетающиеся в прекрасной мелодии. Но сейчас они не успокаивали. Сонхва не знал, как матушка воспримет его откровение. Она сильно изменилась за эти годы, ее холодное сердце оттаяло, но это вовсе не означало, что она отнесется к нему с пониманием. — Принцесса знает о своем долге. Очень хорошо знает, — спустя какое-то время услышал принц, лицо его матери внезапно лишилось всяческих эмоций, — чем дольше ты думаешь, тем хуже делаешь и себе, и ей. Заставляя ее ждать, ты лишь затрудняешь ее положение как принцессы, ее ценность падает с каждым днем, пока ты медлишь. Она обучена так же, как и ты, и знает, что такое династический брак. Кажется, госпожа Соджун уже выполнила свою работу, осталось тебе, как наследному принцу, выполнить свою. Это произошло, словно по щелчку пальцев. Было почти жутко видеть, как ее настроение резко изменилось. Сонхва понял, что время посещения на сегодня истекло. Удары сердца болезненно отдавались где-то в скрутившемся желудке. Пустое и безжизненное выражение на лице матери — такое же, какое он видел каждый раз, когда она, недвижимая и безупречная, сидела на троне рядом с его отцом во время мероприятий или визитов. Королева была освобождена от своих обязанностей на время болезни, но иногда что-то провоцировало ее воспоминания, и она возвращалась к чрезмерно практичной версии себя, несмотря на то, что прошло уже два года с того момента, когда золотая корона гордо венчала ее голову. Поэтому, когда она вырвала руку из хватки сына, принц лишь сжал губы, а в груди у него защемило от очередного неприятия. Новый вид душевной боли от тех же слов, что сказал когда-то отец. Принц мечтал лишь о том, чтобы быть к ней ближе, чтобы она поняла его, чтобы хоть кто-то был на его стороне, подтверждая, что он не сошел с ума от собственных мыслей. Но в глубине души юный принц понимал, что дворцовые традиции укоренились слишком прочно. Здесь были свои обычаи, свои законы — он родился среди них и ничего не мог с этим поделать. Его мать была права, и Сонхва знал это. Он больше не мог прятаться, причиняя Соджун еще больше боли в ожидании. Принц должен быть благодарен, что может жениться на дорогом друге, на той, кому доверял и на кого мог положиться. Но как только он направился к выходу из спальни матери — книга вернулась в ее холодные пальцы, а глаза уперлись в одну страницу и никогда не переходили на следующую, — Сонхва не мог не кинуть последний взгляд через плечо, чтобы увидеть, как свет отражал фигуры и цвета на ее коже. Его мать была сломлена, и Соджун будет следующей. Какой позор.

***

Прошла неделя с его визита к матери. Очень долгая и загруженная неделя, полная деловых встреч, которые всегда происходили в это время года. Сонхва был вынужден присутствовать на каждой из них вместе с отцом и советниками, когда они обсуждали, как обстоят дела в королевстве и сравнивали его с другими. В этом не было ничего сложного для понимания, потому что принц занимался этим с юных лет и знал, как наладить работу торговли даже лучше, чем некоторые из отцовских советников. Когда ему исполнилось двадцать, Сонхва позволили высказывать свое мнение по некоторым вопросам, включая торговлю и способы улучшения благосостояния королевства. С тех пор он мог проявлять себя как достойный наследник престола: его решения часто поддерживались, когда он отстаивал свою точку зрения. Временами это было сложно, особенно при обсуждении вопросов сословной системы, поскольку они всегда звучали так, будто приносили пользу людям всех сословий, а на самом деле удовлетворяли только верхушку и королевскую семью. Принц должен был помнить, кто он такой — даже если он был наследником престола, он не обладал особой властью в зале заседаний, и должен был уметь прикусывать язык, когда они принимали совершенно несправедливые законы. Единственным, что помогало ему чувствовать себя лучше, было осознание того, что он сможет изменить законы, когда ощутит тяжесть короны на своей голове. Он надеялся, что люди смогут продержаться до смены власти. Некоторые встречи проходили так плохо, что юный принц едва ли не дымился, покидая зал, особенно когда комментарии и поправки задевали его самого и указывали на недостаточность его знаний, хотя он просто предлагал решения, немного выходящие за рамки традиции. Казалось, что ответ на вопрос "как сделать жизнь лучше" был прямо у них в руках, но старейшины просто откидывали его, потому что их руки почернели от жадности. Иногда Сонхва представлял их в образе драконов: огромных существ, страдающих от жажды получить все золото мира. В древних легендах это называлось драконьей болезнью. — Ты поймешь, когда займешь трон. Сейчас это не имеет для тебя смысла, но вскоре ты обязательно поймешь, — сказал ему отец, наверное, даже меньше года назад, когда юный принц отказывался входить в зал заседаний из-за слов, сказанных советниками снаружи большой комнаты перед началом обсуждения. — Ты должен держать лицо. Ты — наследный принц и мой сын. Ты славишься умением сохранять хладнокровие, и если ты потеряешь его всего на секунду, советники этого так не оставят, и это будет оскорблением в мою сторону. Так что держи язык за зубами и веди себя соответствующе. Но юный принц не хотел понимать. Он знал, что если когда-нибудь сможет понять то, о чем говорил отец — это будет означать, что он заразился драконьей болезнью и потерял представление о том, что значит править королевством. Похоже, каждый король до него страдал от этого недуга, так что шансы были не на его стороне. Эта мысль приводила его в ужас. Но принц продолжал делать то, что должен был, подготавливая себя к обреченной судьбе. Когда знойное лето начало упорствовать, дни стали невыносимо жаркими, как и надвигающийся ужас от того, что должно произойти. Сонхва понял, что баланс сил действительно начал меняться, когда его отец перестал появляться на некоторых встречах, утверждая, что занят деловыми поездками в далекие земли, и оставлял Сонхва самого принимать решения. Юный принц старался изо всех сил, и казалось, что с каждой прошедшей встречей он покорял своей маской все больше старейшин. Он вел себя так же, как и отец, и, казалось, именно это утоляло их жажду и давало надежду, что будущий король продолжит следовать их идеалам. Но это безмерно утомляло принца, особенно когда после очередного заседания советник отвел его в сторону и напомнил об одном королевском долге, который принц упорно старался игнорировать. По правде говоря, это просто вылетело у него из головы. Со всеми его занятиями, королевством, матерью, принцессой Соджун… он совсем забыл о том, что ему все еще предстояло выступить на важной традиционной церемонии весной перед коронацией. Предполагалось, что Сонхва нужно провести какое-то время с заключенными, чтобы сделать свой выбор и решить, кому будет дарована свобода. — Ваш отец написал… — его советник почти шептал, — король просил напомнить, что Вам предстоит еще одна церемония. — Это все, о чем он попросил? Он никогда не пишет, чтобы напомнить мне о таких незначительных вещах, — принц наблюдал, как его советник заносит руку за спину, чтобы вытащить слегка помятое письмо со сломанной печатью. Бумага оказалась в руках принца, и советник терпеливо ждал, пока он прочитает все, прежде чем продолжить говорить. — Его Величество хочет, чтобы Вы допросили его, — мужчина говорил осторожно, предпочитая игнорировать то, как пальцы Сонхва крепко сжали письмо, стоило ему дочитать оставленные отцом указания. — У нас есть следователи, которые этим занимаются, — принц сжал челюсти, оторвав взгляд от штампа внизу письма, желая просто разорвать его и выбросить. — Я принц, а не дознаватель. Мне нет дела до так называемого Великого короля пиратов. Отец должен понять, что я не гожусь для чего-то подобного. У меня всего одна обязанность. Один долг. — Ваше Высочество, — подчеркнул советник с мольбой в голосе, когда принц разорвал письмо на куски и бросил его на землю, чтобы затем наступить ногой, — Вы уверены, что дочитали письмо до конца перед тем, как… уничтожили его? Вы должны были заметить, что это приказ короля, и, являетесь Вы наследным принцем или нет, Вы обязаны его исполнить. — Я знаю, — отрезал принц, от одной мысли о том, что ему снова придется заходить в эту богом забытую камеру и разговаривать с этим пиратом, его губы сжались в тонкую линию, а пальцы — в кулаки. — Я понимаю, Ваше Высочество. Не имею ни малейшего представления, почему Ваш отец поручил Вам такое задание. Но это приказ, — снова заговорил советник, тихий вздох сорвался с его губ, когда он отчетливо увидел беспокойство юноши. — Ваш отец хочет знать, почему Великий король пиратов оказался в наших водах. Он хочет знать, каковы были намерения этого человека в отношении нашего королевства. Пираты, подобные ему, не должны проплывать здесь, особенно после того, как пиратство стало незаконным, поэтому странно, что он оказался в наших водах. Король опасается, что даже после того, как Великий король пиратов был пойман и впоследствии будет убит, наше королевство все еще будет находиться под угрозой непредвиденного нападения. Сонхва взглянул на мужчину, который был чуть ниже ростом, а затем вздохнул и позволил себе расслабить напряженные плечи. Он положил руку на плечо мужчины и крепко сжал его. Принцу не пришло в голову ни одного слова, по крайней мере, подходящего — так что он закрыл рот и выдохнул горячий воздух. Между ними возникло взаимопонимание — советник знал, что больше ничего не стоит говорить, и принц тоже держал рот на замке. Все, что должно было быть сказано, уже было произнесено вслух. Все, о чем говорилось, нужно было привести в действие, сделать шаг вперед. Молчание затянулось. Принц уставился в ровную стену перед собой рассеянным взглядом, ненадолго ушел в свои мысли, в свое безопасное место под деревом на краю обрывающихся к океану скал. Он почти чувствовал запах соленой воды, и даже в его воображении солнце продолжало нежно целовать его, даря терпение и мужество, необходимые ему для того, чтобы двигаться дальше. — Я всего лишь марионетка в руках моего отца. Его желание — моя команда, — наконец сказал принц, его челюсти все еще были сжаты, но он убрал руку с плеча советника. Больше Сонхва не проронил ни слова — несколько произнесенных вслух фраз значили намного больше, чем целые произведения, крутившиеся в голове. У принца редко появлялась возможность сделать собственный выбор, поэтому, когда случай представился сам, он вцепился за него обеими руками и отказывался отпускать. Он решил, что сейчас не время устраивать сцены. Сонхва поступит так, как должен, и подчинится своему королю. Он ненавидел каждую секунду всего этого, когда ушел готовиться к выполнению очередной задачи, которой был обременен. Но, по крайней мере, это был выбор, который он сделал сам.

***

В разгар лета в подземельях становилось еще хуже, чем было поздней весной. Знойной жары вперемешку с влагой было достаточно, чтобы наполнить это место такой удушливой вонью, что принцу пришлось обернуть лицо плотной тканью. Но даже это не помогало: он все равно мог чувствовать страшное зловоние, доносившееся из тюремных камер, каждый раз заставлявшее его задыхаться. Летом в подземелье было даже хуже, чем зимой. Cонхва не мог вынести больше пяти минут под землей, и временами чувство вины пробегало по нервам, когда он вспоминал, что людям приходится жить здесь в абсолютно нечеловеческих условиях. Его летние одежды были очень тонкими, но даже в них ему было слишком жарко, и когда вторые двери темницы отворились перед ним, он уже обливался по́том. Он старался не обращать внимания на заключенных, пытавшихся ухватиться за него через железные прутья, удивленных и радовавшихся его появлению после того, как в прошлый раз не услышали ни слова от потенциального спасителя. Они восхваляли его, падали на грязные колени, поклоняясь, словно божеству. Сонхва ненавидел это всё, презирал всю эту ситуацию. Он не был богом, не был спасителем. Для них, может, он им казался, но это всё — лишь игра, потому что они надевали такую же маску, как и он, чтобы сохранить свои жизни. Их было около пятидесяти, и каждый из них соревновался с другими. Это очень большое число, и когда принц только начинал выполнять свою работу много лет назад, его приводило в ужас осознание, что ему необходимо выбрать всего одного человека. Но с опытом принц понял: когда пройдет еще одна зима и церемония будет на носу, скорее всего, останется человек десять. Большинство из них умрет из-за жестоких условий, даже не получив шанса на спасение. Принцу хотелось убежать от отвратительного мускусного запаха, но он твердо стоял на ногах, держа свой фонарик, и следовал за несколькими стражами, которые вели его по лабиринтам подземной темницы. Юный принц почувствовал, как ярость начала закипать в нем, стоило только нужной двери появиться в поле его зрения. Это была мгновенная реакция, и Сонхва с трудом мог слышать слова стража, призывающего звать его, если вдруг пират сделает что-то, что не понравится принцу. Бряцание ключей. Тихий звон отдавался эхом в ушах вместе со звуком разбивающихся о скалы волн. Тяжелая дверь скрипнула, с трудом волочась по полу и громко его царапая. Этот звук Сонхва ненавидел больше, чем что-либо еще в этом мире. Когда принц снова оказался в этой темной и душной комнате, сильное чувство дежавю заставило его ощутить неуверенность. Его ноги горели, словно пол под ним прожег дыры в его подошве. На этот раз было намного темнее, чем в прошлый — принц отправился на закате, надеясь на то, что отсутствие солнечного света позволит ему не видеть этого возмутительного пирата. Хотя Сонхва быстро понял, что его план провалился, потому что маленькое окошко на самом верху камеры, вероятно, служившее причиной того, почему пленник был до сих пор жив, все-таки пропускало последние лучи яркого закатного солнца. И в центре этого света сидел пират, прикованный к полу и столбу для наказаний, на том же самом месте. Сонхва видел пылинки в воздухе — туманность в камере наполняла сердце тревогой. Этот человек вообще пошевелился с тех пор, как Сонхва видел его в последний раз? Влажный, спёртый воздух и закрывающая нос ткань затрудняли дыхание, создавалось ощущение, что его заперли в ловушке, придавив вдобавок тяжелым грузом. Но он отбросил подальше свой страх быть запертым против воли, отодвинул единственный стул от маленького столика в углу камеры и сел на него. Принц закинул ногу на ногу и откинулся назад, делая все возможное, чтобы игнорировать скрип стула, переводя внимание на пустую маленькую книгу в кожаном переплете, которую взял с собой. На ней не было никаких опознавательных знаков, а внутри на бледных страницах не было написано ни слова. Чаще всего Сонхва использовал пустые книжки, которые находил в библиотеке, для занятий по международным делам или другим необходимым ему дисциплинам, но он подумал, что может использовать одну из них для ведения допроса. В полном молчании, не издав ни звука, принц достал перо и чернила из тканевого мешочка, который носил с собой всякий раз, когда покидал стены замка. Это был подарок ручной работы, сделанный принцессой из Северного королевства много лет назад. В какой-то момент принц замер, сжав перо в пальцах. Всё стихло. Человек перед ним оставался неподвижным: откинувшийся телом на металлический столб, с безвольно вытянутыми перед собой ногами. Принц нахмурился, глядя на эту жалкую картину. — Говори, пират, — сказал он несвойственно низким ему голосом. — Я знаю, что ты не спишь, меня предупреждали, что таким, как ты, свойственно лгать. Твои трюки на мне не сработают. Где-то в камере капала вода, Сонхва не мог определить, откуда исходит этот ритмичный звук, но каждый раз, когда очередная капля падала в не видимую ему лужу, это выбивало его из колеи. Чем дольше тянулась повисшая тишина между ними, тем громче становился звук, отдаваясь звоном в ушах принца. Несмотря на угрозы, пират, сидевший на земле со связанными за спиной руками и скованными ногами, не реагировал так, как желал того Сонхва. Волосы человека почти полностью закрывали лицо, спутанные еще сильнее, чем в их прошлую встречу; голова наклонена вперед, словно он был измотан от недостатка сна. Крупицы света лишь подчеркнули мерзость, которую представлял собой пират — зловоние и грязь были почти невыносимы для сверкающего чистотой принца. — Я приказал тебе говорить, а ты молчишь, — принц попытался снова, — хочешь снова пройти через пытки? Я могу легко это устроить, если ты отказываешься выполнять мои условия. Наконец, казалось, произошло движение: несколько свисающих перед лицом прядей с вплетенными бусинами качнулись от резкого выдоха. Сонхва чуть не подпрыгнул на месте, будто человек перед ним был только что пробудившимся ото сна драконом и его нужно было опасаться. Строго говоря, принцу действительно следовало быть осторожным с пиратом. К этому человеку нельзя было относиться легкомысленно — он не стал беспомощным котенком только из-за того, что был ранен и скован цепями. В конце концов, существовало множество рассказов о том, как пираты сбегали из мест, из которых невозможно было сбежать. Сонхва наблюдал, как жизнь словно возвращалась к этому человеку: его ноги дернулись, когда он пошевелил ими, чтобы разогнать кровь по телу. Казалось, прошли часы, прежде чем пират наконец поднял голову, откидывая ее назад так медленно, словно это приносило боль, пока наконец не коснулся затылком столба позади себя. Всё его тело было выставлено напоказ. Он больше не сжимался в комок, и лучи подсвечивали его влажную смуглую кожу. Рубашка была мокрой от пота и стала прозрачной там, где прилипала к его груди так же, как и рваные штаны — к бедрам. Раны на теле уже затянулись и превратились в шрамы: единственным свидетельством произошедшего были дыры и темные пятна на одежде. Сейчас принц увидел, что металлического ошейника на пирате уже не было. На его месте остались только слабые красные следы, и Сонхва задумался, исчезнут ли они когда-нибудь. — Так ты не задал мне вопроса, — произнес пират, его голос был таким хриплым, что Сонхва с трудом понимал его слова. — Что я должен говорить? Принц почти физически ощущал насмешку, проскользнувшую в его словах. — Следи за своим языком, пиратское отродье, — пальцы Сонхва на пере сжались крепче. — Ты уже забыл, кто я? Тебе не позволено говорить со мной так фривольно. — Как я мог забыть, — последовал ответ, пират облизнул потрескавшиеся губы сухим языком, — такое красивое лицо, как твое, всё в золоте и рубинах? Я услышал тебя еще до того, как ты открыл дверь. Твои украшения, юный принцушка, выдают тебя с головой. — Ты, должно быть, сошел с ума, думая об этом, — принц плотно сжал губы, у него кружилась голова от видимых в воздухе волн жара. — С ума? Нет. Мое безумие не от зависти, меня не волнуют твои побрякушки. По какой-то причине слова пирата заставили мозг Сонхва на несколько мгновений отключиться. Его желудок скрутило от разочарования, что предметы роскоши, украшающие все его тело, не представляют для пирата никакой ценности, хотя на самом деле имеют наивысшую стоимость. Принц знал, что колец на его пальцах и сережек в ушах хватило бы, чтобы оплатить пирату годовой запас еды — не говоря уже о шелковых одеяниях или украшениях в волосах. Это еще больше его разозлило. — Ты ведь пират, уверен, ты можешь оценить стоимость вещей с первого взгляда на них. Я никогда не ожидал от таких, как ты, большого ума, но наверняка ты можешь сказать, где настоящее золото, лишь взглянув на него, — практически выплюнул Сонхва, отрывая взгляд от влажной и обнаженной шеи пирата. — Ты раз за разом меня разочаровываешь, я уже начинаю думать, что они поймали не того. Великий король пиратов несомненно пускал бы слюни и умолял меня хотя бы о клочке моей одежды или кольце с моего пальца. — Ага, но меня это ни капли не интересует. Величественные одежды и украшения, покрывающее твое маленькое тельце, оплачены кровавыми деньгами. Пусть я и пират, но у меня есть принципы. Брови Сонхва нахмурились и почти сошлись в одну линию, затем он окунул кончик пера в чернильницу. — Кровавыми деньгами? Вероятно, ты все-таки сумасшедший. Думать, что королевская семья получает деньги таким способом — сущий вздор. Пират снова пошевелился, моментально привлекая внимание Сонхва — каждое движение пугало принца. Он затаил дыхание, когда мужчина наконец открыл глаза. Его белки были красными, а острый взгляд заставил Сонхва замереть на месте. Поза пирата совсем не была угрожающей — цепи не позволяли ему двинуться, он находился в уязвимом положении. Но взгляд… был совершенно другим. В темных глазах чувствовались гордость и достоинство. Они смотрели друг на друга совсем недолго, но Сонхва никогда такого не испытывал. Он много раз сталкивался с разочарованием в глазах отца, недобрыми взглядами советников в замке, мгновенно сбивавшими принца с ног — но они никогда не заставляли его чувствовать страх за свою жизнь. Глаза пирата — кровожадные, ядовитые; взгляд настолько пронзительный, что заставил Сонхва засомневаться в своих словах, а сердце — колотиться в бешеном ритме. Какая-то часть его сознания хотела возвыситься над пиратом, встать во весь рост и напомнить ему, что только принц имеет право бросать угрожающие взгляды, но затем он понял, что застыл на стуле с пером в повисшей над листом руке. Несколько капель чернил упало на чистую бумагу. Должно быть, именно в этот момент принц осознал, почему человек перед ним получил титул "Великий король пиратов": одного пристального взгляда было достаточно, чтобы заставить даже самого гордого человека засомневаться во всех своих убеждениях. Сонхва никогда не встречал кого-либо, кто противостоял бы ему так — одним только угрожающим взглядом, но принц не мог отрицать того, насколько сильно это выбило его из колеи. — Похоже, ты еще более слеп, чем я думал, маленький принц. Твой учитель наверняка рассказывал тебе об истории твоего королевства и о том, как вам достались все эти богатства, — пират говорил медленно и отчетливо. — Деньги должны откуда-то браться. У них есть цена. — О чем ты говоришь? — Сонхва сглотнул, чувство гордости за свое королевство горело внутри него. Конечно, бывали времена, когда он ненавидел свою страну очень сильно за те вещи, которые здесь творились. Но когда какой-то чужак, жалкое пиратское отродье, оскорблял королевство, которым принцу предстоит править, он с трудом сдерживал в себе порыв сжать пальцы на шее этого человека и позволить драгоценностям, покрывающим его пальцы, задушить его. — Почему я не удивлен, что ты не в курсе? Ваши деньги поступают благодаря тем пиратам, которых вы хладнокровно убиваете каждый год, — мужчина шумно выдохнул горячий воздух через нос. Огнедышащий дракон. — Твой король, должно быть, забыл рассказать: кто угодно готов заплатить вам за казнь пойманных пиратов, потому что сами не хотят нести это бремя на плечах. Наверняка ты слышал о пиратской верности? Перед глазами принца словно пронеслась вспышка света. — Значит, поэтому ты решил войти в наши воды? — Сонхва наклонился вперед на стуле, его сердце забилось быстрее, он обвел пирата вокруг пальца: даже не задавая лишних вопросов, заставил его рассказать, почему он оказался здесь! — Поэтому ты попался после стольких лет преследования — ты здесь, чтобы отомстить за погибших товарищей. Перепачканное лицо пирата не выражало никаких эмоций. Было невозможно понять, о чем он думал. — За все эти годы я правда потерял многих товарищей из-за ваших виселиц. Хоть это и их вина, что они оказались так близко к этим водам, — его голова склонилась набок и почти покоилась на его собственном плече, пока он продолжал пристально смотреть принцу в глаза, — но, судя по всему, Ваше Высочество ничего об этом не знало? — Нет, — мгновенно ответил Сонхва. — О людях, попадающих в это место, я знаю только то, что предъявлено обвинением. У меня нет права голоса в отношении денег, кроме тех, что поступают от торговли. Это не в моей компетенции, и я не задаю вопросов по этому поводу. Несколько мгновений пират молчал, и, если бы не тяжело вздымающаяся и опускающаяся грудь мужчины, принц подумал бы, что он заснул с открытыми глазами. — Тебя ждет резкое и неприятное пробуждение, когда ты сядешь на трон, — снова заговорил человек, переводя взгляд с лица Сонхва. — Я надеялся, что при тебе хоть что-то изменится. Но, по всей видимости, жажда власти, которой страдают все члены королевской семьи, передалась тебе по наследству. Сонхва вновь нахмурил брови, желудок скрутило, когда его человеческую гордость снова растоптали. Ему хотелось обхватить себя руками и исчезнуть. Он больше не чувствовал себя главным в этой камере, и это было совершенно унизительно. Он должен был допрашивать пирата, а не наоборот. Его обвинили в том, чего — он клялся себе каждый день, когда просыпался — он не допустит. Это сводило его с ума. — Ты меня не знаешь, пират, и я советую тебе не совать нос в чужие дела, — принц нашел в себе силы огрызнуться в ответ, положил перо в книгу и захлопнул ее. — Ага, но, возможно, я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, — мужчина вздохнул, его лицо скривилось, когда он снова пошевелил ногами. Там, где край его штанов задрался и оголил кожу на лодыжке, принц увидел ярко-красные следы от кандалов. — И, к твоему сведению, я подобрался к вашим водам только потому, что желал посетить дорогое моему сердцу место, а не потому, что вы забрали что-то, что я никогда не смогу вернуть. — Что ты за пират такой? Даже не собираешься сражаться за своих людей? — Сонхва подскочил в порыве какой-то новой эмоции, которую испытывал впервые. От этого его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я не верю ни единому твоему слову. Пират взглянул на него, приподняв бровь. — Все, что ты делаешь — это обвиняешь меня в злодеяниях, принцушка. Может, тебе стоит отбросить свою неуместную ненависть, пока ты не причинил своему будущему королевству больше вреда, чем пользы? Сонхва пришлось лишь сжать кулаки сильнее, вдавливая ногти в ладони, чтобы подавить слишком явное возмущение. — Ты ничего не знаешь об управлении королевством. Ты, вероятно, не знаешь даже об управлении судном. Какой капитан — как они тебя называли — позволит поймать себя так позорно? Ничтожество. Между ними снова повисло молчание, спёртый, густой запах во влажном воздухе снова нахлынул на принца, заставляя опуститься на стул. Ткань, обмотанная вокруг лица, уже ничем не помогала, и он начал думать о том, чтобы снять ее и кинуть пирату протереть лицо от грязи, пока это окончательно не свело Сонхва с ума. Но чем дольше тянулась тишина, чем дольше пират смотрел на принца — тем беспокойнее становилось Сонхва. Гнев и ненависть уже потухли внутри него, оставив после себя лишь слабую тень вместо обычно решительного духа, контролирующего его конечности. Без этих сильных эмоций принц чувствовал себя уязвимым — и это было очень опасно в присутствии пирата. Он знал, что человек перед ним владеет мастерством слова, и если принц не будет достаточно осторожным, то пират вполне мог убедить Сонхва снять цепи и выпустить его на свободу. — Очевидно, ты тоже ничего не знаешь, — наконец заговорил пират, снова подняв голову. — Мне даже почти жаль тебя, маленький принц. Тяжело видеть, как такой милашка переполнен гневом. Возможно, за время, проведенное со мной, ты поймешь, что вещи не всегда такие, какими кажутся. Сонхва почувствовал, как его губы разомкнулись в абсолютно непроизвольном движении. Он схватил свои одежды и сильнее натянул их на себя. Несмотря на жуткий зной, заставлявший мир плыть перед глазами, а колени подкашиваться, он только теснее и теснее сжимал их, стоя перед пиратом, который, казалось, привык к такой жаре и душному воздуху. Это лишь распаляло его ярость, и принц боролся с желанием выбить слова прямо из уст пирата. Как смеет пират — человек, приговоренный к смерти — жалеть его — принца, облаченного в золото? Как смеет произносить такие грязные слова так искренне? Как смеет пират смотреть на него свысока? Казалось, у принца уже появилась привычка вылетать из камеры, бросая лишь пару слов стоявшему снаружи стражу. Сонхва забыл свой фонарь и вещи, уже во второй раз выбегая на улицу в приступе гнева. Но это не имело значения. Ничто не имело. Даже кричащие заключенные, которым почти удалось сбить его с ног и еще больше испачкать его одежду, когда он убегал из темницы. Их вой отражался от стен, когда он проходил мимо них — звук, который будет звенеть в ушах принца, когда он будет пытаться уснуть в слишком большой для его тела кровати. Громкости этих криков было достаточно, чтобы напомнить ему, как много людей скоро умрут от его руки. Конечно, приговоры были вынесены судом в соответствии с совершёнными преступлениями — не то, чтобы Сонхва обрекал их на это беспричинно. Принц лишь хотел, чтобы ему не приходилось выбирать любимчиков. Нечестно с его стороны играть в Бога. Это не могло быть честным, особенно когда он не был даже песчинкой в сравнении с прекрасной богиней луны. Пожалуй, она справилась бы с этим лучше, чем он. Может, лунная богиня могла бы поменяться с ним местами — взяла бы на себя его обязанности, спустилась бы со своего великого трона на луне и правила бы таким огромным и несправедливым королевством, каким предстояло править ему. И вновь Сонхва бросился через толстые тяжелые двери на вершине ведущей во двор лестницы, вновь поймал себя на мысли о том, что завидует луне. Небо уже приобрело пурпурный оттенок, окрашивая края облаков в розовый, и хотя солнце отправилось на покой, ночь не принесла ни капли прохлады. Видели ли окружающие жар, исходящий от тела Сонхва — вот о чем он думал. Принц освободил свой разум и опустил руки по бокам. Как только он покидал стены темницы, он должен был возвращать себе облик и честь. — Ваше Высочество, Вы в порядке? Советник ждал его на улице у дворцовых стен, рядом с обвитым темно-зелеными лозами фонтаном. Судя по тому, как он постоянно переминался с одной ноги на другую, будто даже небольшой вес заставлял их болеть — он стоял там довольно долго. Принц повернулся к мужчине, но не замедлил шага, вместо этого позволив советнику следовать за ним. — В полном порядке, спасибо. — Куда Вы направляетесь в такой поздний час? — этот вопрос заставил Сонхва сжать зубы. — Хочу написать отцу письмо. — Вам удалось выяснить, что задумал пират? Опасения короля подтвердились? — Именно так, — голос принца звучал не иначе как рык от сильной вибрации в глубине горла. — Я должен написать ему немедленно, потому что, кажется, Великий король пиратов появился в наших водах из жажды мести. Если он здесь, то все его последователи обязательно придут за ним. Наше королевство не в безопасности — слухи о поимке пирата распространяются очень быстро. Пиратская верность густа, как кровь. Мы играем с чудовищами каждую секунду. Советник молчал. Принц не мог видеть выражения его лица, но предположил, что на нем отражался шок от услышанных новостей. Их тяжелые шаги гулко отражались от стен замка и звучали, как бег лошадей накануне битвы, которая, возможно, им и предстояла. — Что же нам делать, мой господин? — Пока я не уверен, но мы должны созвать совет безопасности, как только король вернется из путешествия, — ответил принц, резко остановившись посередине коридора, чуть не заставив советника врезаться в него от неожиданности. Cонхва глубоко вздохнул, когда посмотрел в длинный коридор. Там, в самом его конце, находилась роза, которая уже расцвела великолепным насыщенно-красным цветком. Свет, проникающий через витраж со спящими в гармонии львом и ягненком, окрашивал ее лепестки в кровь, лишая присущей им нежности. Ладони принца вновь сжались в кулаки, зажимая ткань одежды, чтобы не нанести коже ненужных повреждений. И вновь свет луны показывал, чем роза была на самом деле. Сонхва посмотрел через плечо на пожилого мужчину, который продолжал стоять позади него. — Я также должен спросить отца о том, что в действительности происходит за закрытыми дверьми. Возможно, та информация, которую я получил, всего лишь обман. Однако если это все-таки правда, то я вполне могу представить себя на его месте. И хоть это не исключает необходимости дальнейших действий, сейчас я начинаю понимать, что, может быть, именно это причина, по которой всё вокруг меня замалчивается. Принц тотчас же отвернулся, не упустив из виду, как губы мужчины приоткрылись, а брови нахмурились в смятении. Он бросил последний взгляд на розу, истекающую кровью в свете луны, проникающим через витраж. Обман. Вот что сочилось из каждой стены дворца. Может, поэтому они были пусты? Может поэтому здесь не было никаких украшений? Стены были слишком скользкими от обмана и тайн, и на них попросту ничего не держалось. Весь замок был пропитан густым туманом лжи.