Узурпатор и Печальная Королева.

Говорят, что кровь — не вода. Кровь — это то, что объединяет тебя и становится твоим проклятьем. В этом мире — таком непостоянном и шатком — можно было изменить всё, что только захотелось бы, но то единственное, которое существовало незыблемым постоянством и было крепче самих бронзовых ворот Красного Замка, как и крепче обещаний всех святых, — это родство. Грубое и прочное — не разорвать. Оно не названо — оно дано. И, как часто бывало по лукавому велению семерых, там, где существовали грешники-добровольцы, лелеющие эти дарованные кандалы, обязательно находилось место как для грешников-послушников, так и для грешников-недругов. Так или иначе, но именно для последнего пункта Эйгон II Таргариен был слишком ленив. Здесь не было никакого места даже для столь безумной теории — исключено сразу. Он на веки вечные Таргариен, и их семья — это привилегия. Привилегия — это когда однажды «каким бы я был братом, вздумай лишить её того, что принадлежит ей по праву рождения» судьбоносно перетечёт в нетерпеливое «король я или нет?» Однажды… Право рождения — это мать, видящая в нём законного престолонаследника. Полноценность престолонаследия — это сестра, которая теперь жена. Действительно, и какая только семья вообще смела бы гордо зваться семьёй, не уважай она собственные древние традиции? Едва ли на всём континенте нашлась бы иная фамилия, настолько горячо чтящая династическое наследие… И Эйгон, как и любой «послушник», однажды последовал велению короля-отца. Тогда ничьё мнение больше не имело значения — оно вообще ничего и никого не имело. Вряд ли и на мать снизошло поражение вестеросских масштабов — такую безропотность от неё все придворные (или не очень-то все) обязаны были глотать с такой же охотой, как рыба глотала уловистую наживку. Никто не умел возносить традиции так, как это проносили за собой Таргариены. И Хайтауэры, разделившие свою кровь с драконьей, как оказалось, — тоже. В Твердыне Мейгора, в одних из покоев, царил умиротворяющий полумрак — дрожащие тени по углам разгоняли только танцующие языки пламени в камине. За окнами стояла глубокая ночь, а тишина, почти вязкая и физически ощутимая, — нарушалась негромким разговором двух собеседников, занявших кресла, что стояли по бокам от разинутой каминной пасти. Впрочем, «беседа» последние несколько минут скатилась в какой-то монолог. Голос мейстера завис на одной ноте — Эйгону было всё равно, что там самозабвенно бормотал себе под нос Меллос. Он настырно заливал в себя золотое арборское и топил отрешённые мысли на дне тяжёлого кубка. — …и обыкновенное повреждение, ничего особенного, как я уже и сказал вам, ничего, мой принц, — приговаривал мейстер, пока жутко медлительно возился с тканевыми повязками и специальными лекарственными мазями, полученных из различных противовоспалительных трав. Рассечённые костяшки пальцев мерзко пульсировали: кровь запеклась, напоминая о стучащей болезненности, — вот они, первые шрамы разрушений. Разрушений, начало которым ещё не было заложено. По-настоящему. Сегодняшнее разрушение Эйгона заключалось в саморазрушении — он впал в дурацкую ярость, когда один из его прихвостней позволил себе глупо загоготать и заговорить о той стычке с отпрыском Рейниры, решив, что пьяный Эйгон синонимичен всепозволяющему Эйгону. — Любые шрамы — это ласка для вашего возмужания. Не расстраивайтесь, — монотонно продолжал старик, любовно надрезав ткань повязки. — Любые шрамы… В прогретом воздухе покоев повис мятный запах, и Эйгону стало тошно. Он одёрнул ладонь, отстраняясь от мейстера так, будто перед ним была пустынная дорнийская змея. — БОГИ, ХВАТИТ! Я устал. У меня голова кругом. Лучше бы я сейчас слушал глупые рассказы шлюхи из Долины — от них больше было бы толку, не слукавлю. От них меня хотя бы тянет в сон, — Эйгон отвёл мрачный взгляд, вспыхнув как фитиль свечки, плавящийся под огненными объятиями. (ред.) Таргариен со вздохом сполз ниже и развалился в кресле, вытянув руки по подлокотникам кресла и широко расставив колени. Кубок в пальцах его неповреждённой руки накренился, грозясь разлить уродливым пятном разлить дорогое пойло по ковру. — Не трогай. Оставь меня в покое, мейстер. Уходи, — Эйгон небрежно отмахнулся, насуплено уставившись на буйный танец огня в камине, помедлил и вдруг добавил, вложив в свой беспечный приказ столько равнодушия, сколько смог: — Вели послать за Хелейной. Стоило ли задаваться наивным вопросом, задумался ли Эйгон над тем, что Хелейна могла уже готовиться ко сну или даже отойти ко сну?