Силуэт

Воздух в комнате был спертый, пропитанный запахом лекарств и пыли, застоявшийся за неделю добровольного заточения. Чан выписался из больницы семь дней назад, и с тех пор его мир сузился до четырех стен, до скрипа пружин матраса под его исхудавшим телом, до тиканья часов, звучавшего как удары молота в гробовой тишине. Еда — холодная, безвкусная каша на тумбочке — оставалась нетронутой, вызывая лишь тошнотворный ком в горле при одной мысли о ней. В одно серое, бесцветное утро, когда слабый свет едва пробивался сквозь запыленные шторы, окрашивая комнату в тона пепла, Чан нашел в себе силы оттолкнуть тяжелое, как свинец, одеяло. Босые ноги коснулись холодного, липкого от пыли линолеума. Каждый шаг к двери отдавался глухим стуком в висках, пульсирующей слабостью в коленях. За дверью — приглушенный гул голосов, смешанный с лязгом посуды и шипением чего-то на плите. «Должно быть, им весело», — пронеслось в голове Чана, как далекое эхо. Он машинально провел ладонью по груди — гладкая, холодная кожа. Одежда? Неважно. Даже если на кухне сейчас съемочная группа с десятками камер, их слепящий свет и жужжание казались ему теперь лишь назойливой мошкарой где-то на периферии сознания. Вырежут, замажут или оставят все как есть в финальной версии «шоу». Все эти когда-то важные, трепещущие нервы вещи теперь казались плоской декорацией, картонной мишурой. Они стерлись, как краска под дождем, оставив после себя лишь выжженную пустыню равнодушия. Он толкнул дверь, и поток теплого, влажного воздуха с кухни, пахнущий кофе, чем-то жареным и… чем-то неуловимо знакомым, сладким, ударил ему в лицо. Затуманенные, словно затянутые пеленой, глаза скользнули по фигурам у стола. Расплывчатые, дрожащие силуэты, как тени на стене при мерцающей свече. Лишь изредка, словно луч прожектора в тумане, мелькало любимое, четкое на мгновение лицо, тут же растворяясь в общем мареве. Взгляд его упал вниз, на стол рядом, где стояла простая белая тарелка. — Что это? — голос его звучал хрипло, чужим, незнакомым эхом в собственной голове. — Я могу это взять? — Пальцы, холодные и дрожащие, нащупали гладкий край фаянса, скользнули по шероховатой поверхности… круглой, с неровными краями… — Это… печенье? Он взял одно. Твердое, рассыпчатое под пальцами. Поднес ко рту. Укусил. Хруст раздался оглушительно громко в его тихой вселенной. На язык хлынул знакомый вкус — маслянистая сладость, оттенок ванили, крошки, тающие на языке… Он медленно разжевал. Каждый звук хруста внутри его собственного черепа отдавался эхом. Укусил снова. И еще. Наполняя иссохший рот этим забытым, родным вкусом. От расплывчатых теней донесся сдавленный, осторожный шепот, словно шорох сухих листьев: — Он ест… — Тише… Не плачь… Не надо, чтобы он слышал… — Подайте ему стакан воды… — Это… — Голос Чана сорвался, перешел в хрип. — Это его печенье? Печенье Феликса! — Вкус во рту вдруг стал обжигающе горьким. — Как?! — Воздух перехватило. Рука судорожно впилась в край стола, шероховатый под пальцами, пытаясь удержать мир от стремительного падения. Он поднял голову. Исхудавшее тело, легкое как пух, закачалось, кости ныли под кожей. — Чан, пожалуйста, успокойся… — Голос. Мужской? Женский? Сынмин? Хёнджин? Голоса сливались в неразборчивый, далекий гул, как радиопомехи. В голове билась, как пойманная птица, лишь одна мысль: голос, который он, возможно, больше никогда… Столбняк сменился паникой. Чан рванулся назад, спотыкаясь о собственные непослушные ноги. Пол ушел из-под ног стремительно и беззвучно. Удар о холодный пол отозвался глухим стуком костей. И последнее, что долетело до его сознания сквозь нарастающий звон в ушах, — резкий, звенящий, бесконечно долгий звук разбивающейся на тысячи осколков тарелки. — Чан-и, я принёс тебе вкусняшек! — Голос Феликса, звонкий и теплый, как солнечный зайчик, разрезал тишину комнаты, смешавшись со сладковатым ароматом свежеиспеченного масляного печенья и горьковатой ноткой свежесваренного кофе. Он вошел, бережно балансируя с огромной картонной коробкой в одной руке и двумя дымящимися стаканами в другой. — Опять сидишь тут в полутьме? Ты же опять ничего не ел? — Его брови встревоженно сдвинулись, а в уголках глаз заплясали знакомые лучики смешинок. — Ох, солнышко моё, — Чан отозвался, его голос, хрипловатый от долгого молчания, смягчился нежностью. Он потянулся, ощущая приятную скованность в мышцах от долгого сидения. — Не надо было так волноваться за меня, спасибо. Но если ты будешь пичкать меня своим волшебным печеньем каждый день, — глаза Чана игриво сузились, — я скоро стану круглым, как Чанбин, и не влезу в свои любимые джинсы! — Ах так?! — Феликс фальшиво возмутился, оттопырив губу, но искорки веселья прыгали в его глазах. — Ну что ж, тогда всё это вкусное великолепие достанется только мне! — Он театрально развернулся на каблуках, заставляя печенье весело захрустеть в коробке, и сделал преувеличенно медленный шаг к двери, явно выжидая, косясь на Чана через плечо. — Нет, нет, стой! — Чан рассмеялся, звук был немного ржавым, но искренним. — Я пошутил, не смей уносить моё сокровище! Дай сюда! — Он ловко выхватил коробку, от которой тут же повеяло ванилью и теплом домашней печи. Потом, схватив Феликса за запястье (кожа под пальцами была гладкой и живой, пульс отстукивал быстрый ритм), легко усадил его себе на колени. Знакомый вес, теплый и уютный, прижался к нему. Феликс фыркнул, но не сопротивлялся, только пристроил стаканы с кофе на стол, откуда потянуло бодрящим, обжигающим паром. Вновь просыпаясь, Чан сначала ощутил лишь леденящий холод. Липкий, соленый пот покрывал его лоб и спину, пропитывая простыню. Горло сжимал горький комок от недавних рыданий, дыхание сбивалось, прерываясь всхлипами. И тогда… на щеке. Нежное, почти эфемерное прикосновение. Теплая, живая ладонь. Сердце Чана бешено заколотилось, надежда, острая и болезненная, пронзила его. Он судорожно схватил эту руку, пальцы впились в нее со всей силой отчаяния, боясь открыть глаза и разрушить хрупкую иллюзию. — Пожалуйста… — его голос был сдавленным шепотом, полным мольбы и муки. — Вернись ко мне… Я найду тебя… Клянусь… Где бы ты ни был… Я найду… — Я уже тут… Я с тобой… — Шепот в ответ был таким знакомым, таким родным, таким реальным, что дыхание Чана перехватило. Он почувствовал легкое движение пальцев в своей хватке, уловил слабый, родной запах — смесь шампуня и чего-то что принадлежало только Феликсу… С надеждой, готовой разорвать грудь, Чан открыл глаза. И мир рухнул. Перед ним, в серой мути предрассветных сумерек, был лишь силуэт. Тот же расплывчатый, не имеющий формы контур, который он видел бессчетное количество раз. Рука в его хватке… растворилась. Стала невесомой. Пустой. Словно ее и не было. Словно он сжимал лишь холодный воздух. Рука Чана бессильно опустилась на промокшую от слез простыню. Он издал тихий, сдавленный стон — звук полной, беспросветной потери. И безвольно провалился обратно в черную пучину сна, где хотя бы иногда могли сниться теплые колени и хруст печенья.