Силуэт

Прошел месяц. Тридцать долгих, выжженных солнцем и пропитанных слезами ночей — самых мучительных в жизни Чана. Тело почти восстановилось, шрамы стянулись под одеждой, но внутри оставалась зияющая пустота, холодная и ноющая. Он почти ничего не ел. Пища казалась пеплом на языке, комом глины в горле. Лишь безустанно выматывал себя до дрожи в коленях, ноги стерты в кровь от бесконечной ходьбы в неудобных кроссовках. Он носился по улицам города, сквозь гул машин, крики уличных торговцев, навязчивую музыку из кафе, выискивая в мелькающей толпе лишь один силуэт. В расплывчатых тенях прохожих мелькало беззаботное лицо Феликса — улыбка, знакомый поворот головы, золотистые волосы, ловящие солнце. Но Чан уже знал: это лишь миражи, порожденные израненным сознанием, призраки, растворяющиеся при приближении, оставляя после себя горький вкус обмана и запах пыльного асфальта. Группа взяла перерыв на неопределенный срок, вызвав волну гнева и недоумения в сети, гулкий ропот преданных фанатов. Но Чан был глух к этому. Слова сливались в бессмысленный шум, как дождь по жести. Ведь именно они, эти «преданные», в слепом фанатическом угаре, пахнущем потом злобы и дешевым алкоглем, выследили их, устроили ту адскую потасовку в темном переулке, где пахло мусором и страхом, тяжело ранили его и… унесли Феликса. Выстрел? Удар ножом? Тупая тяжесть падающего тела? Детали стирались, как карандашный набросок под дождем. Были ли похороны? Чан не знал, не помнил. Может, тело не нашли? В памяти всплывали обрывки: крики, сирены, мигалки, отражающиеся в лужах, чьи-то руки, тянущие его назад, запах больницы — антисептик и кровь. Или это был сон? Сложно было понять. Он лишь механически, как заведенная кукла со стертыми шестеренками, продолжал свой бег по асфальту, горячему под подошвами даже вечером. Телефон он целенаправленно, с каменным лицом, вышвырнул в окно. Звонкий удар пластика и стекла о тротуар внизу прозвучал как точка в одном мире. Чем создал еще больше проблем: все их сокровенные фото — смех в гримерке, объятия на рассвете, глупые рожицы — на следующий день уже ползли по сетям, как ядовитые пауки. Лидерство и ответственность тяжелым, невидимым плащом легли на плечи Минхо и Чанбина. А Чан… Чан просто не мог. Он бродил по улицам, протискиваясь сквозь толпу, от которой веяло чужими духами, потом и фастфудом, выискивая среди кричащих, размазанных цветных пятен-силуэтов лишь одно лицо — ясное, как утро. Но каждый вечер он возвращался в общежитие — холодное, пахнущее одиночеством и старыми стенами — изможденный до состояния тряпичной куклы, с ногами, гудящими как высоковольтные провода, и тут же проваливался в сон. Туда, где Феликс был теплым, живым, где его смех звучал звонко, а прикосновения оставляли на коже Чана ощущение солнечного света. Он не разговаривал. Ни с кем. Ни с «детьми» — их заботливые голоса бились о глухую стену его молчания, как мотыльки о стекло, — ни с родителями, чьи глаза были полны трещинами от горя, ни со штабом, ни с врачами, чьи уколы кололи как булавки, не достигая души, ни с полицией. Все они мельтешили вокруг, как назойливые мухи на липкой ленте, заставляли есть — ложка с кашей ощущалась во рту как кусок ваты, насильно мыли — вода была ледяной, жесткой, одевали — ткань казалась колючей, кололи уколы. Но все это было пустым, бессмысленным шумом и движением на фоне вечной, всепоглощающей тишины, где не было Феликса. И вот он здесь. Чан стоял на самом краю крыши своего общежития. Ветер, пронизывающий и влажный, рвал его тонкую футболку, забирался под нее, леденил кожу. Внизу кипел вечерний город — огни машин вытягивались в желто-красные змейки, гул поднимался смутным, далеким гулом, как шум моря в раковине. Он смотрел вниз, в эту бездну огней и движения, и не чувствовал страха. Лишь странную, почти болезненную легкость в груди, как будто кто-то вынул тяжелый камень. Он думал только о том, что скоро, очень скоро, эта съедающая изнутри боль, это постоянное чувство ледяной иглы под ребрами, наконец прекратится. Чан медленно, как в ритуале, повернулся спиной к обрыву. Полной, глубокой грудью втянул прохладный, пахнущий дождем и городской пылью воздух. Впереди уже мельтешили силуэты, как звери что-то кричавшие, орали, звали его. Но они были так же безлики. Он закрыл глаза. И сквозь шум ветра и далекого города — ясно, как колокольчик, прозвучал его голос: «Чан, чан милый, пожалуйста, подойди ко мне…» — Я уже иду, милый, — шепот Чана был почти беззвучен, но на его губах расцвела светлая, по-детски радостная улыбка. В уголках глаз, слипшихся от недосыпа и старых слез, выступили новые слезинки — но это были слезы облегчения, предвкушения конца муки. — Я увижу тебя… Скоро… скоро обниму тебя, Феликс… Он сделал шаг. Не вперед. Назад. В пустоту. Ветер внезапно стих на миг, а потом обрушился на него со всей силой, оглушительно засвистел в ушах, рвал волосы, вдавливал ткань футболки в кожу. Он летел? Нет. Он падал. Но не в объятия смерти. В объятия Феликса, который ждет его по ту сторону. Теплые, крепкие, пахнущие ванилью и его шампунем объятия. Наверное, ждет. Он задержался здесь слишком долго, в этом шумном, ярком, но абсолютно пустом и холодном мире без него. Без своего солнышка, своего нежного, доброго, всепрощающего Феликса. Неважно теперь, сколько раз они спорили до хрипоты, сколько слез пролили из-за тупых запретов компании, сколько глупостей натворили сами. Ничего из этого не имело больше веса. Ничего. Только бы это закончилось. Только бы… Секунды растягивались в вечность. Ветер бил в спину, вырывая воздух из легких. Снизу донеслись оборванные, дикие крики — тонкие, как лезвия. Слепящие вспышки фотокамер — резкие, как удары тока, запечатлели его падение на фоне вечернего неба. «Ну конечно, — промелькнула в сознании последняя, горькая, почти циничная мысль. — Даже умереть не дают в одиночестве. Шоу до конца.» И все закончилось.