эвакуация киев – тернополь.

квартирка морфи, никиты и кусакабе перестаёт быть такой уж безопасной. пришлось заколотить все разбитые окна и придумать, как плотнее запирать двери. всё из-за запахов, так, по крайней мере, думает акума. слишком много спирта и свежей крови в последнее время. – блять, аккуратнее, ну пожалуйста! – глухо стонет от боли в плече кусакабе и, жмурясь, кусает губы. – потерпи немного, – цокает акума и туже затягивает бинт. он тут полноценно живёт только пару дней, а кусакабе всё хуже. шов никиты стал гноиться, но никто здесь не медик. никто не знает, что с этим стоит сделать. никто не знает, что с кусакабе может случиться. никита стал часто чем-то занят, и обязанность заниматься здоровьем миши выпала на акуму, но он не справляется очень хорошо. да, он стал куда спокойнее относиться к мерзкому изображению корки крови на голой плоти, плюсом пару раз столкнулся с зомби, потерявшими какие-то части тела или кожи, – смирился. но это тяжело, это изматывает. никита на этой роли был куда более лучшим вариантом. и акума этого, конечно, не озвучит, но он очень рад, что его рану на шее обработали более удачно... он тут полноценно живёт только пару дней, но его всё более чем устраивает – так он морфи только врёт. на самом деле тошнит от всего, что окружает. до слёз плохо. хочется исчезнуть навсегда или хотя бы на часок, чтобы никто не замечал, не обращал внимание. кажется в такие моменты, что хочется смерти, но это ложь. уже просто хуёво настолько, что хочется жить. но морфи за спиной появляется и берёт за руку, успокаивает, обещает, что всё наладится. это подкупает всех, кусакабе в особенности. акуме бы эта нежность (лёгко говоря) до пизды, но он всё равно живёт от момента к моменту, всё равно терпит всё, что происходит с ним, чтобы хотя бы на немного почувствовать себя в безопасности после. он легко внушил себе, что всё лучше, чем быть съеденным. так же, как это сделали парни под руководством морфи. – где ты это достал? – в радостном удивлении хмыкает акума, двигая ближе к окну целую коробку всякого медицинского. никита же в ответ пожимает плечами. тошнотворно загадочный иногда. – не, реально, откуда? далеко ходил? – нет, тут рядом. в больнице нашёл. боже. – в той, куда я ходил? – да. ужасно. – блин, верни их, пожалуйста, на место. никита растерянно хмурится и выжидающе задерживает взгляд на чужом лице. только юмора в словах акумы, похоже, не различает, поэтому коротко машет головой: – нет, ты придурок? да, придурок, потому что всё ещё перед курседом стыдно, и акуме хочется быть уверенным в том, что с ним всё в порядке. только когда очередная партия медикаментов прямиком из палаты без номера находится под ногами, уверять себя в чужой безопасности немного сложно. почти невозможно. ощущение, словно внутри что-то хрустит. лишь бы это были кости. – там люди живут. – где? – в больнице. – и чё? – недоумевающе заламывает бровь никита, скрещивая руки. – а кого волнует? ты жить хочешь или других спасать? головой-то думай, другалёчек, тебе спасибо за это никто не скажет. серёжа не находит ответа – слова никиты звучат разумно. – тронешь – лоб прострелю, робин гуд ебаный, – грубо заключает он, после чего уходит на кухню побеседовать с морфи. миша, подслушивавший всё это время с дивана, хихикает и неуклюже переворачивается на спину, стараясь не задевать плечом диван. акума смущается, замечая на себе его взгляд. от моралфажных позывов почему-то стыдно. надумает ещё всякого... но вернуть курседу вещи всё же нужно, иначе совесть замучает жёстче лёгкого голода и вони. не то чтобы он надеялся на дружбу, там, на отношения хорошие с ним, не то чтоб сильно не хочет конфликтов в подобной ситуации или хочет поддержки, нет, боже, ничего такого. просто акума не мудак. – ну-ка, – хмыкает миша, когда серёжа едва ли тянется к коробке. улыбается. говорит тихо, чтобы от никиты или леры не прилетело. – и кому же ты это вернёшь? оставь ты эту медичку, поделимся мы, если свалить захочешь, мы же не твари. не жлобься. слова кусакабе странно действуют на акуму. восстановить справедливость по-прежнему хочется, но о какой справедливости вообще может идти речь в данной ситуации? их тут четверо – курсед один. наверняка где-нибудь найдёт ещё, если сильно захочет, ему ведь одному много не нужно. а беспокойство не отпускает. морфи, всё же, на него необычно влияет – такого же градуса эмпатии к человеку акума достигал последний раз в школе, когда пацаны из параллельного обижали девочку, которая ему нравилась. он думал, что теперь-то уже совсем оскатинился, если с тем временем сравнивать. оказывается, возрастной цинизм лечится зомби апокалипсисом. кто бы мог подумать. морфи первая выражает инициативу переехать, и, если быть совсем честным, «ходячие мертвецы» или, например, «поезд в пусан» ощущались куда более динамично, наверное, потому что там контакт с тварями был теснее. или потому что это не реальность. или потому что акуме просто повезло, ведь, судя по рассказам ребят, их опыт куда страшнее. в любом случае, задумываясь об этом, акума искренне рад, что (может, только пока что) всё складывается именно так. в общем, морфи руководила процессом сбора пожитков по рюкзакам, а сама только волновалась, грызла ногти и часто выглядывала в щели между досками на окнах. маршрута нет. примерной локации новой квартиры тоже. ситуация отягощалась состоянием кусакабе, из-за которого никите было поручено вдвое больше возможного ранее. никите поручено, пожалуй, слишком много, и его занятость отдала акуме все козыри. – эй, – шепчет кусакабе, собираясь хлопнуть парня по спине, но не дотягивается и шипит, медленно опуская руку. – ты что творишь? – а что? – хмурится акума, стараясь побыстрее вместить в рюкзак как можно больше из коробки. – ты уходишь? – да. не говори им ничего, пожалуйста. я уеду. – один? ты сумасшедший? – не знаю, возможно... нет, – миша быстро начинает раздражать, и бинт неловко валится из рук. – вы сумасшедшие, она же вам надоела. – что? – морфи. она за вас всё решила, – он, наконец, застёгивает рюкзак и накидывает на плечо. – пока. миша что-то неразборчиво ворчит, но негромко, не подставляет – лера и никита не слышат до тех пор, пока входная дверь не захлопнется. кусакабе лицо руками закрывает, словно расспросы друзей это заглушит, и старается быстрее отвернуться к стене.

***

рюкзак тяжелее и объёмнее, чем когда-либо до этого, оттого и нести его неудобно – что-то внутри него неприятно врезается в позвонки. дорога к поликлинике страшнее, чем в прошлый раз. идти противно: на асфальте размягчённый липкий битум, лужи бензина и брызги крови, но беспокоит не состояние обуви, а история преображения улиц. то есть, если точнее, то история тех двух недель, что акума без сознания провалялся дома. шумный ветер путает волосы и трещит голыми ветками деревьев. капает на нос. акума цокает и, пытаясь запутанные волосы спрятать за уши, свободной рукой выдёргивает край капюшона из-под веса рюкзака. небезопасно. поле зрения сузилось, уши прикрыты плотной тканью. серёжа ускоряет шаг, боясь сорваться на бег. плечи и макушка в момент намокают, редкий гул и далёкое рычание притупляются, шелест дождя возводится в абсолют, акума часто шмыгает и сглатывает. чем дальше он уходит от «дома», тем больше улица начинает вонять тухляком. дальность прорисовки мира, будто в японском хорроре, с двух километров в секунду сократилось до трёхсот метров. туман. влажно и холодно. он откашливается как можно тише и замирает. недалеко слышится что-то вроде падения лёгкого предмета на керамическую плитку, звон и тяжёлое оханье. может, показалось... хотя не может, потому что слышно было совсем-совсем рядом. ладони в момент потеют и пальцы рук пробивает мелкий тремор. акума готов разрыдаться от страха, оглядываясь по сторонам, чтобы определить источник шума. по левую сторону от дороги – безымянный продуктовый, и если постоять ещё немного, вслушиваясь в каждый звук, можно определить внутри него признаки малоактивной (но было бы хорошо, если человеческой) деятельности. акума долго колеблется, прежде чем проверить магазин. дверь заперта, но широкое окно рядом разбито, поэтому проникнуть внутрь не является проблемой. чья-то бритая голова виднеется между полупустыми стеллажами, есть впечатление, что парень уверенно стоит на ногах, чего за зомби акума прежде не замечал, и он, зная, что убежать будет сложно, собирается обратить на себя внимание, уверенный в своей удаче. в очередной раз. – ты один? – хрипло начинает он. голова за стеллажами замирает, а после что-то нечленораздельно мычит. – что? – акума прищуривается, страдая от неидеального зрения, стараясь разглядеть парня на расстоянии. тот роняет что-то под ноги, это что-то влажно шлёпает о плитку. парень рычит и тянется к полу, а акума хмыкает, медленно приближаясь, так, словно боится напугать. – это мясо? я бы не брал, чел, холодильники не работают почти месяц, – смеётся он, пока наблюдает за растекающейся под ногами парня лужей крови, несвойственной для какой-нибудь растаявшей куриной грудки из магазина. акума поджимает губы в улыбке, хмурится, пытаясь разглядеть кусок плоти на плитке, и только после замечает, что нижняя часть лица его нового знакомого отсутствует. тело окутывает морозом, сердце сжимается, путается в тесный узел и, как бы сильно акуме не хотелось сейчас оставаться невозмутимым, не поддаётся развязке. воображение вихрем крутит бредовые идеи и навязчивые сомнения. липкий страх скрепляет в клещи и заставляет замереть, прижавшись рюкзаком к задней стенке магазина, как будто это поможет исчезнуть. парень с хрустом выпрямляется, бегло осматривает помещение, не поворачивая головы, и, несмотря на явные проблемы с гортанью, ему удаётся оглушительно высоко вскрикнуть. а ведь больница была совсем рядом. а ведь этого можно было избежать. чем ближе он приближается, тем больше хочется избавиться от всего, чем морфи любезно накормила наутро. слюнные железы зомби работают удивительно хорошо, раз слюна обильно стекает по шее и остаткам языка, перемешивается с кровью, влажно-липко-грязно остаётся на коже и одежде. мало пространства, тесно, некуда сбежать. медленно сползая вниз и гораздо скорее двигаясь спиной вперёд, интуитивно, на ощупь, в самый угол магазина, акума всё больше ощущает слабость в желудке. «пизда мне» – единственное, что успевает пронестись в голове, прежде, чем акума упирается поясницей о дверную ручку, а плечом ударяется о другую стену. взаимодействие с дверью результата не даёт, серёжа шипит и всхлипывает, пока зомби, путаясь в ногах, скоро его настигает. позади щелчок, удар дверью по затылку, отчего акума подаётся вперёд, сталкиваясь с мертвецом лоб в лоб, а после кто-то холодными руками бесцеремонно хватает за шею и тащит внутрь тёмной комнаты. акума зажмуривается, понимая, кто его спасает. оказавшись в безопасности, он сразу скидывает рюкзак и на дрожащих ногах скатывается по стене. – боже, опять ты, – шумно выдыхает курсед, зарываясь пальцами в свои грязные волосы, и нервно ходит туда-сюда. – ты ебанат? «я б не брал, холодильники не работают»? ты совсем конченый? чё ты вообще сюда полез, тебе жить впадлу? – как-то истерично причитает он, и это для акумы, действительно, край. – клянусь, я бы заставил тебя отдать жопу матери и лям бабла, если бы это имело какое-то значение сейчас, за то, что ты творишь... придурок. беспокойство в животе лишь скорее нарастает. акума поднимается на негнущихся ногах и цепляется руками до белеющих кончиков пальцев за первое, во что упирается – за раковину по счастливому стечению обстоятельств. желудок сжимается, а тело окутывают мурашки и раздражение от ощущения ткани на коже. курсед продолжает отчитывать, пока вид раковины размывают залившие глаза слёзы, а мышцы живота тяжелеют. совсем плохо. холодные руки стягивают с головы капюшон и аккуратно прибирают запутанные волосы. ещё хуже. заместо желудка – ад, заместо комков еды – демоны, вырывающиеся наружу и прожигающие горло. курсед зачем-то по спине легко хлопает, словно это нейтрализует дискомфорт. акума, наконец, откашливается в последний раз. стыд заставляет все органы сжаться, подавляет, подтачивает самооценку до предела. считать себя человеком – невыносимо, когда курсед до сих пор так на него смотрит и всё ещё так к нему относится. он холодной водой из-под крана полощет рот. на зубах скрипит. – перестал? – странно-неуместно спрашивает кир и не выпускает чужие волосы, пока не видит кивок. – хорошо. акума глубоко вздыхает, чувствуя небольшую слабость в теле. теперь он очень хорошо чувствует все мерзкие запахи. теперь он оглядывается и понимает, что курсед затащил его в женский туалет с тремя бестолковыми от отсутствия дверок кабинками. просто супер. – а как отсюда уйти? – хмурится он, вытирая губы рукавом кофты. – бро, если бы я знал... – нервно хмыкает курсед, театрально разводя руками. акума теребит пальцами рукава, стараясь не смотреть собеседнику в глаза, в лицо, на его тело, в целом-то и близко с ним старается не смотреть. а потом понимает. – ты не был сегодня в больнице? – нет, – курсед головой машет. – подожди, ты опять у меня что-то спиздил? – он снова переходит на полуистеричный тон. – не-ет, я – нет! но я боялся, что ты подумаешь на меня. ну, было бы, конечно, справедливо, но, – он с облегчением вываливает из рюкзака всё, что успел из коробки стащить, пока никита не видел. – я хотел вернуть, вот. тут не всё... принёс, что мог. – на грязный пол было класть не обязательно, – хмуро отвечает курсед, оценивающе глядя на акуму. – извини, – от этого взгляда холодно. – только это не моё. – что? – серёжа словно умер и сразу воскрес. его зря сжирала совесть за поступок никиты. – не смешно. чё ты лыбишься? я тебе вернуть хотел, я думал, ты помрёшь! блять, пиздец нахуй... – он лицо руками под шум полуквакающего смеха прикрывает, трёт ладонями глаза покрасневшие. от сердца отлегло. – ла-адно, спасибо, дам тебе последний шанс, раз хочешь ко мне вернуться. но только самый последний. он неловко кивает. откровенно: вернуться акуме не хотелось бы вовсе, если бы не обстоятельства и совесть. в условиях, когда «либо ты, либо тебя» столкнуться потерей себя в нахождении другого человека проще простого. найти выход из таких связей сложно, но иногда они – не единственное, что имеешь, то решиться можно. но зависимость – не плохо. зависимость – 50/50. зависимость – источник поддержки и слабости. и как же акума, блять, слаб перед ним. он себя сам всерьёз не воспринимает, когда курсед строго смотрит. хочется под землю провалиться, лишь бы забыть разговор в палате без номера. а тот, кажется, и не вспоминает... несколько часов проходят почти молча. акума часто к двери подходит, вслушивается в рычание и шорохи, только вот шум от зомбячьих шагов словно увеличился вдвое; курсед поглядывает на его суету равнодушно, прикуривая от полудохлой зажигалки. небольшое окно под потолком справа от кабинок напоминает об окончании дождя последними ударами капель воды о стекло, а ещё перестаёт освещать помещение. когда темнота начинает особенно нервировать, акума рыщет на дне рюкзака в поисках телефона. – связи нет, – усмехается курсед, когда видит свет от экрана по противоположную сторону туалета. акума цокает и включает фонарик. – а-а, ну да, тема. – я не хочу здесь сидеть несколько дней, – мученически стонет он, запуская телеграм. бесконечное «соединение» заставляет раздражённо нахмуриться. акума диалог с мамой открывает. никаких обновлений:

28 ноября.

серёня, привет. приедешь в среду? мама · 17:29

12 декабря.

мам, привет

я могу приехать сейчас?

пожалуйста

tyubik · 12:53

(не отправлено)

над шторкой уведомлений «воскресенье, 17 дек». акума затылком к холодной стене прикладывается и теперь понимает, что в последний раз видел снег, наверное, только до его двухнедельного дрёма. это немного сбивает с толку, но на фоне мертвецов-каннибалов сильно странным не кажется. все вокруг словно знают гораздо больше, но ничего не говорят. – иди, раз хочешь. только, – курсед плечом в сторону двери ведёт. – я тебе тогда помогать не буду. сдохнешь – сам виноват, – акума взглядом его пилит с полминуты, а потом снова подходит послушать мертвецов. – ну, там тихо, можно идти. – реально? – вскидывает брови кир, неохотно поднимаясь с пола, тушит сигарету о кроссовок. – ну да. курсед зажимает в руке ключ, который ранее удачно нашёл на полу и с помощью которого спасся ещё утром. за дверью... действительно тихо. он ключ в скважину вставляет, старается как можно более бесшумно провернуть его трижды. акума смотрит на это нетерпеливо, прокашливается, пока курсед приоткрывает совсем на чуть-чуть, просто чтобы осмотреться. темно – совсем ничего не видно, но и слышно лишь шорохи ветра. – пошли? – акума прикладывает силу, чтобы дверь чуть пошире открыть, потому что курсед удерживает её слишком сильно. – ну, я не знаю... – он длинные волосы с лица назад заглаживает, закрывает дверь, смотрит подозрительно. – ясно. пока, – серёжа кривится и закатывает глаза, всем своим видом показывая, как сильно его раздражает чужая неуверенность. пусть даже она обоснованна. пусть даже он сам не уверен, просто выёбывается и берёт на понт. акума оставляет медикаменты и накидывает на плечо полупустой рюкзак. курсед пальцами хрустит, с ноги на ногу переминается, но всё никак не решается. бесит? очень. приходится просить курседа отойти от двери, потому что тот, кажется, очень не хочет никого случайно впустить... и выпустить тоже не хочет. серёжа вздыхает глубоко, приоткрывая дверь. ничерта не видно – фонарик телефона вновь помощник. он освещает пол перед собой, чтобы не подскользнуться на лужах крови и прочих жидкостях, фонарик ведёт выше, влево, осматриваясь вокруг, точно закрепляет перед курседом уверенность в безопасности решения. хотя не сказать, что киру от этого неловко, совершенно нет. тот поглядывает из-за спины чужой, кусая губы. ну, вроде всё нормально. акума делает первый шаг спиной назад уверенно, освещая поднятой рукой обзор для курседа демонстративно, улыбается, недолго насмешливо уговаривает пойти вместе. не смешно, правда, нисколько. сплитовый глаза закатывает и рядом с пола подбирает свой закрытый рюкзак. – я же говорил, что нет никого. – тебе-то доверять не приходится, – цокает курсед и в плечо пихает. акума хмыкает и разворачивается на сто восемьдесят. – ты ссышься просто, – слышится скрежет. – так бы и сидел здесь, пока от голода не сдох, – скрип. – блять, – он за тёмные волосы хватается, оттаскивая парня назад. серёжа невнятно матерится на выдохе, пытаясь высвободиться, неуклюже дерётся от неожиданности, вырывается вперёд. – ты еблан? успокойся, – курсед у корней сжимает больно, грубо натягивает. а спереди нечеловеческий крик и быстрые влажные шаги. акума уже сам торопится вернуться в туалет. стук – телефон падает на пол фонариком вниз. удар – парни друг на друга наваливаются второпях, спеша толкнуть ногой дверь – хлопок. скрежет – в дверь что-то царапается. курсед акуму почти отпинывает, поднимаясь, трясущимися руками пытается вставить ключ и прокрутить трижды; курсед стонет на выдохе и пинает акуму в бедро уже намеренно. – это шутка какая-то? – нет, – зачем-то отвечает, растерянно пялясь на дверь, едва ли не гнущуюся от напора снаружи. телефон остался там. темно. кир ничего не говорит, но зло хмурится, сбивчиво дышит и руку вскидывает, будто норовясь ударить. не бьёт. садится обратно, укладывая голову на колени. – выглянуть надо будет... ну, потом, в смысле. попозже... – да нахуя тебе этот сотик? – всё понимает. – связи нет всё равно. нигде. в темноте посидишь, не страшно, поспать можешь, если совсем скучно. меньше проблем от тебя будет. – колени к груди плотнее прижимает, стискивает их руками. – заебал. – так толкнул бы просто... и убежал сам. – отстань. – ты же не должен меня постоянно спасать. – я тебя умоляю, пожалуйста, отстань. – извини. акума старается совсем не шуметь, перемещаясь в угол комнаты, под окно справа от кабинок. на улице гораздо светлее, и стекло разбить было бы легко, шумно разве что. плохой навязчивой идеей кажется вновь придуманный вариант побега. а вдруг на шум сбегутся зомби... курсед, очевидно, лишних встреч с ними избегает, хотя видно, что он не слишком слабый. и это разумно. грузить его своей новой затеей не хочется. акума уже подорвал его доверие и впечатление о себе. опрометчиво также думать, что курсед не сделает всё, чтобы спасти себя. голодный дискомфорт заставляет втянуть живот, задержать дыхание и вспомнить, остались ли на дне рюкзака консервы. акума долго не решается, но, всё же, зовёт курседа. негромко. – что? – он же шмыгает носом, поднимая голову. шея затекла. – ты давно ел? – да. – иди сюда. доживите и скажите, что жёсче: угроза отчисления или быть запертым с человеком, который, кажется, тебя всё больше ненавидит с каждой секундой, проведённой вместе, а ещё снаружи зомби апокалипсис в качестве глазури на паске. к плохому привыкаешь трудно, но ведь привыкаешь... курсед жадно, неэкономно потребляет всё содержимое жестяной банки, собирая пластиковой ложкой остатки со стенок, и аккуратно ставит её рядом. в «свою часть» туалета не уходит, остаётся, наблюдает за медленно жующим невкусную ветчину акумой. серёжа его взгляд почти не выдерживает. лишь бы эта жизнь оказалась последней. молчание пару минут ещё длится, пока курсед не решает заговорить первым: – я в октябре девушке изменил. – понятно, – отвечает акума равнодушно, хотя всю жизнь измены презирал. – с какой-то малолеткой, короче, замутил. ничего серьёзного, на ночь заехал только. я не знал вообще, что она малая, она не сказала, только когда уезжал проговорилась, что ей пятнадцать, я так зассал тогда, – хмыкает он, обнимая свои колени. – у неё мать полицейская. они уже умерли, наверное, обе. акума доедает и банку ставит рядом с банкой курседа. слушать тошно, если быть честным. – пиздец. – я знаю. не, я же не мудила, не подумай. с девушкой проблемы были просто. она нашла себе нового лоха, когда переехала. так далеко – ни поговорить нормально, ни отпиздить, – акуме немного смешно становится. – мы так и не расстались. – уже и не надо. – ну да, – улыбается кир тоскливо. внезапная тяга курседа к откровениям ужасно располагает. идея выбраться кажется чуть менее бредовой, чем раньше. – я хочу уйти отсюда. – заебёшь, – снова хмурится курсед, готовясь оспаривать очередной его гений. – за дверь хер выйдешь, сиди терпи, пока не свалят. – ты сможешь меня поднять? – конечно, – быстро отзывается он, словно это очевидно. серёжу это даже оскорбляет. – давай. не без труда и нескольких безуспешных попыток надёжно устроиться сверху акума отказывается на чужих плечах с увесистым краном от раковины в руках. гордое «конечно», к слову, оказалось чересчур самоуверенным – курседу удаётся стоять прямо с трудом. ради приличия акума пару раз подёргал ручку на окне – закрыто на ключ, чего и следовало ожидать. окошко узкое, но его достаточно, чтобы каждый из худощавых парней пролез. напротив стена, значит выход к какому-то закоулочку между домами. в целом чисто, только лишь снизу, рядом с мусорным баком виднеется что-то человекоподобное, но явно не живое и не способное двигаться, так что путь отхода вполне безопасен. непонятно, почему курсед ему верит снова, ведь не стоит. не хочет снова один, может, остаться. акума тоже не хочет. стеклянные осколки очень шумно вылетают на улицу, а кир теряет равновесие из-за серёжиного размашистого удара краном. снова затылком о плитку, снова курсед его отпинывает, но не рассерженно. пора вылезать, но из-за чересчур громкого звона страх слизью заплывает в горло. – и что дальше? – я не придумал. стоило оспаривать его гений. – у тебя под худаком есть что-то? – это интимный интерес? – акума бровь заламывает. – да. – футболка есть. – снимай худак. рукав кофты оказывается привязан к ручке на раме. в груди теплеет надежда на то, что их кооператив – не только лишь вынужденная мера, что курсед и сам хочет этого. что курсед хочет акуму понять. мечтать о карьерном росте, любви, путешествиях (и обо всём таком хорошем, в общем) не приходилось. о взаимопонимании с матерью и крепких дружеских отношениях с ней же – тоже. жизни в целом как-то не хотелось. акума бы себя, месяц назад лишь игравшего в доту и отсыпающегося по пятнадцать часов в день, назвал бы нытиком, если бы было время думать об этом, потому что всё было прекрасно. относительно. теперь захотелось мечтать – и о любви, и о путешествиях, и о карьере. если, конечно, спасётся. если, конечно, курсед будет на его стороне. акума неловко прыгает с окна, почти что бьётся головой о бак. кир шипит, наблюдая на это с высоты, и спускается куда осторожнее, предварительно скинув вниз рюкзаки.