эвакуация киев – тернополь.

дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком. акума замер, ноги впились в холодный линолеум. «не проснись. пожалуйста, не проснись сейчас». если курсед обнаружит его отсутствие, это будет не просто обман – это будет предательство. после всего того дерьма, что они пережили только потому, что держались вместе. но тишина в номере не изменилась. акума двинулся по коридору, каждый шаг – пытка. носки скользили по полу, будто предательски прося «вернись», спина чесалась от воображаемого взгляда между лопаток, а солдатик в кармане клетчатых штанов лежал неподвижно. он тоже осуждал эту вылазку. «пять минут. просто гляну и сразу назад». но чем дальше он уходил от номера, тем сильнее сжималось горло. может, курсед и не врал вовсе. может, он просто очень-очень хочет доверять людям. и эвакуироваться. может, серёжа зря рискует – и доверием, и жизнью. у поворота вспыхнул фонарик. позвонки акумы вонзились в стену, сердце прыгнуло в виски. – ...проверить западный корпус... – прошептал грубый голос после механического писка рации. поздно возвращаться. опасно идти дальше. надо. правда была за тёмными окнами, у автобусов, которые увезут людей сегодня в ночь. серёжа не дыша ждал, когда шаги затихнут вдалеке. «прости» – мысль мелькнула не к богу, а к курседу, оставшемуся спать в ложной безопасности. телефонная будка прижалась к стене столовой как последний свидетель перемен. акума вжался в её тень, холодный пластик впился в плечо. он видел спины военных. с автоматами. перед ними, должно быть, люди – те, кто должен уехать сегодня. голоса не казались очень счастливыми. военные что-то говорили, но голоса тонули в нарастающем гуле тревоги. и вдруг – первый визг. резкий, почти животный. акума впился пальцами в стенку будки. он ничего страшного не видел – только открытые ворота, обычную ночную парковку с бочками вдоль стены. а люди кричали. желудок сжало в комок. он резко развернулся, чтобы бежать, но железная хватка вцепилась в его плечо. татуированные пальцы впились в мышцу так, что она заныла. чёрные глаза в темноте горели бешенством. – ты вообще ахуел? – прошипел курсед, прижимая акуму к стене настолько плотно, что ему пришлось подняться на носках. – я проснулся, а тебя нет! серёжа захлебнулся от неожиданности, сердце колотилось где-то в горле. – там что-то не так, люди кричали... – да мне срать на них! – он тряхнул узкие плечи, зубы хищно заблестели в полутьме. – ты вышел один! ни слова не сказал. как последний мудак. сложно выдумать, что зол курсед из-за нарушенного коммендантского часа или из-за опасности. из-за предательства – да. акума похолодел. – я... я просто... – просто хотел поиграть в героя? – он пригнулся ближе, обжигая щёку слишком горячим дыханием. – пока я спал как дурак? где-то за будкой снова завизжали люди. выстрелы пробили ночь. а кир не отпускал. он не просто злился – боялся. – ладно, – акума вздохнул. – отпусти. курсед не смягчился, но хватка ослабла. – пошли. он толкнул вперёд, не отпуская руку – слишком крепко, жёстко, будто боясь, что снова упустит в темноту. дверь номера захлопнулась с глухим стуком, слишком грубо нарушающим общую тишину коридора. кир закрыл дверь за собой на замок, скрещивая руки на груди. – ты видел что-то страшное и промолчал! – наконец сорвался на полукрик акума, не дав заговорить первым. – вместо того, чтобы сказать, ты просто... смотрел, как я радуюсь этой ебливой эвакуации как идиот! курсед растёр руками глаза, рассержено мыча. – так не лез бы вынюхивать, раз не говорю ничего, придурок. ты впервые за всё время не по сторонам смотрел, а только в тарелку! волновался из-за шоколадки, блять. акума осёкся. – ты что, просто пожалел меня? – голос дрогнул. – ты думаешь, я не выдержу правды? – я думал, что имею право решить, когда эту правду тебе рассказать! – курсед ударил локтём дверь позади себя, пытаясь унять трясущиеся от нервов руки. – ты не слабый. ты... он запнулся. «...единственное, что заставляет меня терпеть этот эвакопункт» – додумал акума. тишина. серёжа отвернулся, чувствуя, как обида медленно тонет в чём-то тёплом и неудобном. – я не ребёнок. если мы умрём завтра, то я хочу знать за что. курсед пожал плечами. в знак примирения не обнялись, конечно, но руки его дрожать перестали. после неловкого молчания он вдруг начинает стягивать с себя кофту и ворчит «я на полу буду», но серёжа его в плечо пихает. абсурд. отчасти. комната была душной. рубашка – лишней. кровать была узкой. слишком узкой для двоих. акума лёг первым, прижимаясь к краю, словно пытаясь занимать как можно меньше места. спина горела от осознания, что за ним, в паре сантиметров, курсед, также не справившись с духотой комнаты, раздевается – слышно, как падает на пол ремень, как шуршит ткань. это просто выживание. но почему-то серёжа боялся отвести взгляд от трещинки на стене. когда матрас прогнулся под чужим весом, дыхание застряло в горле. тепло – то, что акума почувствовал в первую очередь. непрошенное, но неотвратимое. кир лёг не прикасаясь, но близко – так близко, что серёжа чувствовал каждый его вдох у себя на загривке. повернётся – увидит лицо. пошевелится – коснётся. он не шевелился. завтра эвакуация – а сегодня люди кричали. кирова ложь – пустая, непонятная до сих пор. кровать – слишком маленькая, слишком тихая, слишком многое заставляющая чувствовать. акума зажмурился. чисто теоретически, они ведь и до завтра могут не дожить. а сегодня он лежал спина к спине с единственным человеком, что вытерпел его после всех выступлений. это пугало больше, чем зомби. курсед часто ворочался, вздыхал, но ничего не говорил. только один раз случайно коснулся голой спины – быстро, нервно, как ожог. они сделали вид, что этого не было.

***

акума проснулся от странного тепла. его лицо было прижато к чужой спине, рука непроизвольно легла на плечи, а колени подогнулись, повторяя изгиб тела. он замер, осознавая ещё и то, что подушка была влажной. от слюны. серёжа уснул с открытым ртом. кир не шевелился, но его дыхание было слишком ровным для спящего. он всё чувствовал. виновник близости медленно отстранился, а курсед повернул голову, оказавшись в паре сантиметров от серёжиного лица. при солнечном свете чёрные глаза превращались в янтарные. а сейчас – в изучающие. – привет, – хрипло пробормотал акума, страшась двигаться. кир не ответил, но его взгляд скользнул по лицу – вниз и обратно. стук в дверь с уведомлением о скором завтраке немного нарушил момент. ещё больше его нарушил акума, дёрнувшийся, словно ударился током. он отпрянул так резко, что чуть не ударился затылком о стену, спотыкаясь о простыню, неловко пытался встать. курсед лежал, запрокинув руку за голову, но его глаза – только что такие яркие – остыли. в уголке рта дёрнулась мышца, будто он стискивал зубы, чтобы не сказать что-то, о чём потом пожалеет. акума отвернулся, торопливо натягивая пижамную рубашку эвакопункта, чувствуя, как щёки горят. – собираться надо, – напомнил он, избегая зрительного контакта. кир молча поднялся, намеренно громко шаркая ногами по полу. спина – напряжённая, неприступная – кричала громче любых слов. они почти что-то сказали. почти что-то разрушили. почти сделали шаг. но кое-кто моментально откатил весь прогресс до начальных двух загрузочных процентов. акума украдкой смотрел на сжатую челюсть курседа, на белые костяшки пальцев и широкую грудь. они могли бы. столовая, не заинтересованная в драме, гудела приглушёнными разговорами. парни заняли столик в углу – подальше от военных у дверей, подальше от слишком бодрых медиков с клипбордами. «доброе утро, последняя эвакуационная группа! – раздался из динамиков знакомый приторно-весёлый голос. – сегодня ваш счастливый день!» курсед скривился, тыкая вилкой в еду. «после завтрака просим пройти в третий зал для заслушивания инструктажа и заполнения анкет. не забудьте взять с собой хорошее настроение! и помните: новый день – это новый шанс!» последняя фраза звучала как издевательство. акума уставился в кружку с чаем, чувствуя на себе тяжелеющий взгляд кира. ложка в руке дрожала, желудок сжимался не от голода. – «новый шанс», блять, – прошипел курсед, ломая хлебный сухарик. серёжа не ответил. ложка звякнула о тарелку. акума замер, осознавая, что уже десять минут перекладывает одну и ту же гречинку из стороны в сторону. курсед сидел напротив, сжавшись так, что колени его оказались прижаты к металлической столешнице. всё в нём кричало «не трогай меня», но правый кроссовок почему-то касался серёжиного – легко, ненавязчиво, будто сам по себе. – ты вообще будешь есть? – пробубнил кир и, не глядя, толкнул к нему свой кусок хлеба. акума кивнул, чувствуя, как тепло от того касания поднимается по голени, заполняет живот, стучит по вискам. никто не одёрнул ногу. курсед мешал сахар в кружке, изображая сосредоточенность, но уголок его рта дёрнулся, когда чужое коленое подалось вперёд. – нет, – вздохнул акума, отодвигая тарелку. – я не голоден... – ладно, – он резко поднялся, почти опрокидывая стул. – пошли, – бросил через плечо, но худая рука осталась висеть в воздухе – недотянутая, нерешительная – будто ожидавшая, чтобы её кто-то схватил. серёжа не осмелился. третий зал оказался огромным, как ангар, с высокими окнами, затянутыми матовой плёнкой. людей рассаживали рядами на скрипучих металлических стульях. акума и курсед привычно сели рядом. сотрудники в белых халатах раздавали всем планшеты с анкетами, ручки и бейджи с номерами. случайным образом им достались «99» и «1». – заполняйте внимательно! особенно строки о хронических заболеваниях и роде деятельности! кир нахмурился, но сжал ручку. серёжа украдкой наблюдал, как его пальцы сжимают стержень слишком крепко, а буквы выходят угловатыми и резкими, прямо как тату на его шее. спустя время зажёгся экран впереди и начался инструктаж. человек в форме заговорил ровным, почти механическим голосом: – не вставать со своих мест во время движения автобуса. не открывать окна без получения разрешения от сопровождающего. сообщать о любых симптомах недомогания немедленно... в их числе – головокружение, тошнота, галлюцинации, жжение в груди. по залу пронёсся тихий гул. акума почувствовал, как чужое худое колено врезается в его. на экране показали схему: автобус, дорога, пункт назначения, обозначенный зелёной точкой. – время пути – около пяти часов, – объяснил инструктор. – после прибытия вас ждёт завершающий медосмотр, карантин и распределение. курсед наклонился к серёже, почти касаясь губами его уха: – галлюцинации... нормально вообще? тот не ответил. его взгляд упал в соседскую анкету – в графе о хроничках крупными печатными буквами было выведено «не люблю власть». чуть ниже, мелкими буквами, будто признание: «боюсь темноты». акума быстро отвернулся, пряча сузившиеся от улыбки глаза. в своей он слишком честно дал знать о каждом из многочисленных своих заболеваний, найденных в его организме ещё при существовании в городе цивилизации, даже занял место вне обозначенных строчек. после сдачи анкет двери зала закрылись. люди замерли в неловком молчании, пытаясь занять себя чем-то, пока бланки проверялись, но развлечений им не оставили. парни пристроились в углу, около кулера. вода казалась несвежей. военных у выхода было слишком много, чрезмерно напряжённых. медперсонал – необычно улыбчивый. микрофон вдруг запищал с резонансом, заставив акуму вздрогнуть. – внимание! – голос инструктора прозвучал неестественно облегчённо. – в связи с большим количеством людей, не прошедших отбор, посадка переносится на более раннее время. в 14:00 просим, тем не менее, всех без исключения пройти к выходу на автобусную остановку. зал взорвался возмущённым гулом. отбор? они вообще-то уже анкеты заполнили. почему никто не предупредил, что спасут не всех? акума машинально шагнул ближе к курседу, ощущая волну мурашек, атаковавших спину. его взгляд выхватил детали: двое военных, стоявших чуть поодаль, буквально впились взглядом в кира, охранники перекрыли все выходы, а сотрудники в халатах что-то записывали, глядя лишь на определённые бейджики с номерами. – что ты натворил? – вырвалось у серёжи вместе с толчком в спину. грубый тихий голос недалеко использовал выражение «дырявый оппозиционер», глядя на крашенную макушку. толпа перешёптывалась, перебрасывалась недоумевающими взглядами, но больше всего акума ощущал тревогу, исходящую от плеча, плотно прижатого к его собственному. – ты в прошлом политзаключённый или чё? – не знаю, – нелепо выпалил кир, стоя неподвижно, отмечая каждую камеру под потолком и каждого крепкого охранника вдоль стен. – но если они думают, что я... – вон ещё. девяносто девятый, рыжий. проверь ещё раз, – намеренно громко сказал сотрудник в халате, обращаясь к своему коллеге. акума почувствовал, как чужая рука больно сжала его запястье. тем не менее, никто не подошёл. никто не отвёл на расстрел. из зала всех выпустили, разрешив вернуться в номера. коридор эвакопункта был отвратительно длинным. шум голосов, приглушённых рыданий отражался от светлых стен. флуоресцентные лампы моргали иногда, отбрасывая резкие тени на лица окружающих – одни кусали губы, ногти, другие шёпотом молились. люди с автоматами стояли через каждые пять метров – неподвижные, с каменными лицами. пальцы на спусковых крючках. акума елозил подошвой по линолеуму, чувствуя, как горло сжимает изнутри. «может, не надо было сюда ехать?» – простонал он мученически, часто оглядываясь. курсед растёр руками лицо. его глаза бегали по периметру, выискивая слабые места, возможно, для побега. «заткнись, – прошипел он тихо. – у них тут явно не по уставу». его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же разжал их – демонстративно медленно. показное спокойствие, в которое акума уже не верил. он только хотел что-то возразить, как ощутил движение сбоку. двое высоких парней в камуфляже встали рядом. – сергей акумов? – голос был безэмоциональным, как голосовой интерфейс. акума почувствовал, как сердце проваливается куда-то в живот. он не успел кивнуть, как солдаты взяли его под локти – не грубо, но с такой неумолимой силой, будто их руки были гидравлическими захватами. – куда?! – курсед рванулся вперёд; его голос прозвучал слишком громким в притихшем коридоре. один из конвоиров развернулся молниеносно. приклад автомата упёрся киру в грудь, прижимая к стене. – не двигаться. следующий шаг – приказ на стрельбу. акума видел, как зрачки почти полностью заполнили янтарную радужку. солдат наклонился к самому уху, минуя запутавшийся сплит: – нам как раз нужен предлог. курсед замер, сжав челюсти так, что выступили желваки. «серёг» – его голос дрогнул. но того уже тащили к металлической двери с надписью «персонал». последнее, что он увидел перед тем, как она захлопнулась – кира, загнанно прижавшегося к стене. акума стоял посреди небольшой комнаты, заставленной ящиками с маркировкой «мед. снабжение». лампочка на потолке мерцала, свисая с одного лишь грустного провода. в углу – стол с разложенным планшетом, за которым сидел капитан. его лицо было освещено голубоватым светом экрана, и в этом отблеске оно казалось почти искуственным – ни морщин, ни эмоций. двое кордовцев встали у двери, опустив оружие, но пальцы держали на спусковых крючках. – сергей акумов, – начал капитан, не открывая глаз с планшета. – двадцать полных лет. нигде не служил, не судим. до карантина искал работу... он наконец поднял взгляд. – и при этом ты – единственный, кто остался с курседовым. почему? серёжа почувствовал, как простой вопрос давит ему на кадык. – мы... друзья. мы вместе добирались до комплекса. – друзья. понятно, – капитан медленно кивает, перепроверяя списки номеров и останавливая ручку на записи о заселении двух парней в одноместный. кровь прильнула к лицу. – кто виноват, что у вас такая поганая организация... – курседов кир, – мужчина игнорирует его, продолжая. – восемнадцать лет. образования, кроме среднего общего, не имеет. журналистишка независимого интернет-ресурса. писал статьи о коррупции в госзакупках. включён в список на ликвидацию. сердце стало бешено колотиться. акума о прошлом курседа почти не спрашивал, а тот и не стремился поделиться. его глупая запись в графе о хронических заболеваниях, видимо, несла гораздо больше смысла, чем казалось сперва. «включён в список на ликвидацию»? – вы не можете просто... – можем. капитан выдержал пару секунд, глядя в глаза, и отложил планшет, складывая руки перед собой. – теперь твой выбор. ты либо садишься в автобус сегодня в два и делаешь вид, что ничего не знаешь. либо... – он намеренно не договорил. один из кордовцев приподнял ствол. акума почувствовал, как ноги подкашиваются. – он же ничего не сделал... – бредишь. он написал пару статеек, этого достаточно, чтобы потерять доверие правительства. откуда гарантии, что он не станет выступать, чтобы снова рассказать то, что знает? в комнате повисла тишина. серёжа услышал, что его собственное дыхание стало резким, прерывистым. – я же не могу просто... ну... – можешь. или ты хочешь лечь с ним? – капитан надменно хмыкнул, очевидно, довольный располагать удобной ему информацией. – вчера вы были замечены вне эвакуационного центра на машине. подслушивали разговоры по рациям? по протоколу – тебя тоже в расход. но мы предлагаем шанс. мир вдруг сузился до одной фразы. – да как вы можете... – прошептал акума, натягивая рукава рубашки на запястья. – решай.

***

дверь номера захлопнулась с глухим щелчком. коморка начала смахивать на тюремную камеру. руки дрожали. акума сжал кулаки, чтобы скрыть тремор, но это не помогало. курсед сел на кровать, откидываясь спиной к стене. подцепил рюкзак – пальцы медленно сжимали и разжимали зажигалку. – что они тебе сказали? – спросил он, не глядя. комната была освещена безразлично ярким солнцем в окне. тень от рамы падала полосками на пол. настоящая клетка. акума сделал глоток воздуха. – ничего. просто проверили документы. курсед медленно поднял взгляд. – не гони. я видел, как ты смотрел на меня в коридоре. – сказал же – ничего. тишина. потом курсед резко встал. – бред. они же говорили обо мне, да? – нет. – ты дерьмово врёшь. акума не ответил, пряча глаза. кир схватил его за плечо и развернул к себе. – если они задумали какую-то хуйню, мне нужно знать! всегда казалось, что предательство – это громкое слово. что-то из книг, из фильмов, из скучных историй про войну. не про него. не про обычных людей, которые просто боятся. казалось до первой стычки с зомби. оно – липкое, как смола, тихое. акума чувствовал его на коже, в уголках рта, в каждом вдохе. он мог бы закричать. мог бы ударить этого капитана. мог бы хотя бы посмотреть в глаза и сказать честно. но это сложно. – отстань. он рванулся в сторону, но курсед не отпускал. – ты что, продал меня? мысль грызла изнутри как крыса. он – не просто трус. он – соучастник. человечность – хрупкая штука, ломается не с треском, как кость, а утекает по капле, как вода сквозь пальцы. акума её уже почти истратил. – нет... я... я ведь имею право... решить, когда рассказать правду? – кривится серёжа, и курседа словно бьёт током, когда он недовольно вскидывает руки, убирая их с худых плеч. – блять, – он провёл рукой по лицу. – ты знаешь, что они сделают со мной, – это был не вопрос. акума молчал. курсед отвернулся к окну. – ладно. похуй. серёжа даже не смел называть чувства своими именами. это было что-то липкое, грязное, спрятанное так глубоко, что он мог бы поверить, словно этого и не было вовсе. а оно было. и царапало. комната сужалась каждую минуту, превращаясь в склеп, где акума был бы не против немедленно умереть от стыда. курсед у окна не двигался уже час. плечи были напряжены, руки в карманах, но серёжа знал, что в кулаке он сжимает зажигалку. лампа мерцала. тень от него падала на стену – огромная, искажённая, с мощными плечами. на деле слабо дышала в такт ему. где-то посередине, между лопаток, под одеждой была спрятана родинка, прижавшись к которой акума спал. хотел подойти. сказать. вместо этого сжал зубы и уставился в пол. курсед достал пачку сигарет, которую парни нашли в брошенном доме. зажигалка чиркнула один раз, второй. не загоралась. третий раз. огонь. он затянулся, и дым поплыл к потолку. неожиданно запахло ментолом. акума ненавидел такие сигареты, но сейчас хотел вдохнуть глубже. он всё ещё не знал, как это – смотреть в глаза человеку, зная, что ведёшь его на смерть. спустя время вода капала с волос кира на пластиковый поддон душа, звонко, как отсчёт секунд. он наклонился, втирая в корни жёсткое мыло без запаха, от которого ужасно щипало глаза. но он терпел. даже тихо усмехался. «хотя бы труп будет ухоженный». слишком тесно, но это даже привычно. акума стоял у раковины, сжимая в руке зубную щётку. одну на двоих. ту, что не брал, чтобы не вторгаться в жизнь курседа ещё и через гигиену. теперь водил ей по зубам резко, почти яростно. пусть знает. пусть останется и его след. горячая вода кончилась, поражая худую шею холодом. курсед выключил, отряхнулся, как пёс, и вышел, натягивая ту же грязную кофту, в которую плотно впитались кровь, и грязь и пот. – чё уставился? акума опустил глаза. на щётке оставалась несмывшаяся полоса засохшей пасты, оставленная курседом. совсем рядом – свежая пена. они смешались хотя бы так. – ничё, – он выплюнул пасту и швырнул щётку в раковину, не вытирая. курсед расчёсывал пальцами мокрые волосы перед зеркалом. за его спиной на кровати лежало два рюкзака: один – с едой и медикаментами, второй – почти пустой. он собрал акуму лучше, чем себя. серёжа сглотнул ком в горле, поглаживая грязную ткань пустого рюкзака. за дверью зазвучали шаги. – ты готов? акума кивнул. курсед застегнул куртку на его теле. «я тебя тоже». кир шёл впереди. как всегда. дверь к выходу на автобусную остановку была уже видна – огромная, тяжёлая, с выцветшей надписью. вокруг толпились люди, притихшие, с глазами, полными немого вопроса. рука дрогнула. плечи соприкасались. акума незаметно потянулся, коснулся тыльной стороны ладони курседа – едва, случайно, будто нечаянно. он не одёрнул руку. но в ответ не сжал. серёжа медленно освободил пальцы. упадок – он уже знает. военные у двери выстроились в линию, проверяли списки. один из них – тот самый капитан – скользнул взглядом по серёже, едва заметно прищурился. в груди что-то порвалось – этот мужик выдёргивает из него по нитке, распуская тело на части. акума сделал шаг ближе к курседу. плечом к плечу. хоть последние минуты. он ведь всё равно не отталкивает – и это даже хуже, чем если бы кир ударил его по лицу. толпа сбилась в плотную массу перед военными. люди топтались, перешёптывались, нервно перебирали вещи. акума не слышал инструктаж. в ушал стоял белый шум, а в груди колотилось что-то живое и безумное, рвущееся наружу. курсед стоял в полушаге, в обычно открытой позе. вода с мокрых волос капала на воротник, оставляя тёмные пятна. не вытерся. стоял, будто уже мысленно отсчитывая секунды. срыв. акума подался вперёд, впритык к его спине. обхватил руками, вжался лицом в мокрую шею, впитал запах мыла, кожи, чего-то другого – чего-то такого, что было только за курседом. тот резко обернулся – и тут же ощутил на своих губах чужое дыхание. губы серёжи дрожали. у кира они были сухими, шершавыми, тёплыми. неловкими. он целовал их без надежды на ответ, жадно, почти отчаянно. где-то рядом щёлкнул затвор. холодный ствол уткнулся в затылок акумы. но он не отрывался. только сильнее впился пальцами в щёки курседа, будто боялся, что тот растворился. курсед не отталкивал, но от отсутствия ответа накатывали слёзы. в широко раскрытых глазах читалось ясное понимание. и что-то ещё. капитан надавил стволом сильнее. – отделите их. акума держался до последнего, пока солдаты не оттащили его за плечи. он видел, как курсед проводит пальцами по губам, словно проверяя и стирая след. серёжа схватил кира за ворот лонга, сжал ткань в кулаках до хруста суставов. – ты, блять, – голос сорвался на хрип, – всю жизнь куда-то лезешь, когда тебя не просят. к какой-то малолетке лез, в мою жизнь, сука, влез. постоянно. даже сейчас. глаза курседа расширились – сначала от ярости, потом от догадки. он быстро тряхнул головой, смахивая с лица мокрые пряди. брызги с волос попали акуме в лицо. – это что, признание, завуалированное под эвакуацию? – прошипел он, впиваясь пальцами в чужое запястье. акума дёрнулся вперёд – лбом в лоб. – да хули ты вообще понимаешь? никогда не понимал! сидишь в своей правде, как в бункере, а я... губы курседа дрогнули. внезапно он рванул навстречу, но не для удара. зубы столкнулись. грубый, солёный от слёз поцелуй. – да знаю я, – выдохнул кир в его рот. – придурок... хлопок. двухцветный затылок дрогнул. серёжа почувствовал, как тёплая капля брызнула ему на веко. глаза ещё секунду держали фокус перед ним. капитан убрал горячий ствол за пояс, когда акума не сумел удержать тело в руках. – теперь садись в автобус. кровь растекалась по бетону, медленно заполняя трещины, как жидкая ржавчина. серёжа присел на ватных ногах, крепко вцепившись в плечи мяса с дыркой во лбу. кожу с губ хотелось содрать зубами. звук застрял где-то в горле, закупорился. из груди выбился нарастающий вой, бессмысленный, просто вибрация, содрагающая рёбра. кто-то рядом упал. потом ещё один. выстрелы глушились ватой в ушах. капитан наклонился, схватил за нестриженные волосы, заставил поднять голову. – в автобус. сейчас. акума не сопротивлялся. позволил себя поднять, поволочь – ступни скользили по полу, по мозгам, по чему-то мягкому и пока ещё тёплому. в автобусе было тихо. он сел у окна. остальные эвакуируемые избежали посадки рядом с ним. на лице осталось пятно крови. двери захлопнулись. мотор зарычал. автобус качался. акума сидел, сжавшись в комок, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле – глухо, нервно, неровно, как будто желая закоротить и остановиться. он этого места не заслужил. не заслужил колёс под собой, воздуха в лёгких, тепла собственного тела. курсед – да, курсед заслужил. грёбаный ниндзя. курсед всегда шёл первым, всегда знал, что делать, всегда был нужным. а акума? он только цеплялся за его спину, как ребёнок за подол матери. позорище: он до боли сжимал в руке игрушечного солдатика. это он должен быть там на асфальте, хотя бы просто лежать рядом. но он дышал. а курсед – нет. слёзы текли по лицу, падали в рот, в нос, впитывались в ткань куртки. он пытался сдержаться – кусал кулак, прижимал колени к груди, давил ладонями на рёбра – тело не принадлежало ему. всхлипы вырывались наружу, сотрясая грудную клетку, заставляя давиться собственным дыханием. не хочет он жить вместо курседа. серёжа прижался лбом к холодному окну, будто остужаясь. совершенно случайно провалился в сон. в темноте не было ни выстрелов, ни трупов, ни предательства. тишина. и кир, который его, к сожалению, даже не ненавидел. через мгновение автобус дёрнулся и заскрипел тормозами. акума открыл глаза – припухшие веки слипались, как будто он не уснул, а увяз в бессознательном болоте. пять с половиной часов, как оказалось. пять с половиной часов он тащил в себе мёртвый груз, и теперь даже свет пресного заката резал глаза. он выполз наружу, спотыкаясь о порог. ноги не слушались, тело было чужим. в толпе мелькнул кто-то знакомый – женская фигура... капитан впился пальцами в его куртку, оттащил за угол, прижал к ржавому контейнеру. – если слово кому-то скажешь – следующий автобус будет везти твои кишки в мешке. понял? акума молчал, хмуро глядя на него раскрасневшимися глазами. мужчина оскалился: – фильтрация – это не для тебя. ты – мусор, который пока ещё нужен. но не незаменим. – зомби... зачем? – прошептал серёжа. капитан на секунду замер. потом фыркнул: – биооружие. «новый человек», – он разжал пальцы и оттолкнул, как выбросил. – иди. не оборачивайся. акума молча слушался. потом он стоял в очереди на анализ крови. впереди кто-то кашлял. медсестра в помятом халате молча проткнула вену, даже не глядя. в столовой давали рис с говядиной. горячее. вкуснее, чем в эвакопункте. он проглотил, не различая вкуса. «после карантина поможем с трудоустройством,» – сказал человек в форме у выхода, даже не поднимая глаз от бумаг. акума кивнул. ближе к ночи лёг на скамью в общем бараке. где-то за стенкой ревел ребёнок. только утром кто-то грубо растолкал – наверное, сотрудник, недовольный тем, что он не ушёл в свой номер. серёжа нехотя открыл глаза. и снова заревел, прижимая девушку к себе, придушивая в объятиях. а лера нежно гладила по голове дрожащими руками, долго-долго выслушивая. на улице было совсем светло.