Волк и семеро лисят

Сердце заколотилось как бешеное, в глазах потемнело, уши забил белый шум, и вдобавок ко всему затошнило. Пол вдруг отдалился, а потом резко приблизился обратно, колени и ладони обожгло болью, и Сережа осознал, что рухнул на пол. Осознал именно мозгом, потому что ощущений было слишком много, и ориентироваться по ним было попросту невозможно — заполнив под самое горлышко, они грозились вот-вот политься через край но, удерживаемые поверхностным натяжением, только прибывали и прибывали. Лодыжку пекло, по косточке струилась горячая кровь, а по вискам — пот. И все еще тошнило. С каждой чертовой секундой тошнило все сильнее и сильнее. Сережа кое-как подполз к кухонной тумбе и оперся о нее спиной. Запрокинул голову, ткнувшись затылком в столешницу, и шумно задышал широко распахнутым ртом. Сначала он попытался закрыть глаза, но от этого стало только хуже. Некстати вспомнилось, как соседи по комнате в общаге на первом курсе учили его справляться с пьяными "вертолетами", и Сережа хрипло рассмеялся. Сейчас ну никак не верилось, что когда-то самыми большими его проблемами были неработающий код и отходняки после студенческих тусовок. Памятуя о той давней инструкции, он открыл глаза и растопырил пальцы, укладывая ладони на дощатый пол. Главное найти, за что зацепиться, заякориться, не "поплыть" окончательно. Головокружение постепенно сходило на нет, даже желудок успокоился, и через пару минут Сережа рискнул подняться на ноги. Это оказалось ошибкой: из-за слишком резкого движения его покачнуло и снова накрыло. Он едва успел добраться до жестяной раковины, как его вывернуло желчью. А потом еще раз. И еще. Желудок сжался снова, но теперь вхолостую. Сережу потряхивало, — превращения после долгих перерывов всегда давались ему с большим трудом, а столько времени в животной форме он и вовсе никогда не проводил, — но на удивление стало ощутимо легче. Как там говорится? Не держи в себе? Привычного смесителя, как в квартире или на общей кухне общаги, тут не было, вместо него над раковиной висел огромный пластиковый умывальник с коротким краником. Сережа открыл его на полную, прополоскал рот ледяной водой, а потом припал губами прямо к струе и жадно напился. Набрал пару пригоршней и вылил себе на лицо. Капли прохладно скатывались по шее и груди. Повезло, что Олег был чистюлей, и в раковине не оказалось никакой посуды — желчь в перемешку с водой утекла в сток. Опершись руками о тумбу, Сережа попытался восстановить дыхание и попутно осмотрел близлежащее пространство. Рядом с раковиной обнаружилась куцая деревянная полочка, на которой стояло круглое зеркало на подставке и стаканчик с зубной щеткой и наполовину выдоенным тюбиком пасты. Мысленно извинившись перед Олегом, Сережа схватил щетку, выдавил на нее щедрую порцию пасты и тщательно вычистил зубы. Во рту разлился забытый вкус мятной свежести, и Сережа хрипло застонал от удовольствия. Почистил зубы еще раз, промыл щетку, вернул ее в стакан и с опаской взялся за зеркало. Мутноватое отражение уставилось на него запавшими глазами и поджало сухие потрескавшиеся губы. Сережа проморгался. Отражение проморгалось в ответ. Отрицание, гнев и торг сменили друг друга буквально за несколько секунд — на рефлексию попросту не было ни времени, ни сил — да, это был он. Да, когда-то ярко-рыжие, а теперь заметно потускневшие волосы отросли ниже привычного и страшно секлись на концах, да, сильнее выделялись на лице скулы. Осмотреть в таком маленьком зеркальце себя целиком было сложно, но Сережа все же попытался. Он почти не сбросил веса, хотя потерял мало-мальскую форму, над которой работал последние несколько месяцев учебы. Живот был мягким, но не отвисшим, что неудивительно: лисята, когда только появились на свет, были такие крошечные, что, наверное, все вместе поместились бы у него в ладонях. В общем и целом он совсем не выглядел на недавно исполнившиеся двадцать три — запавшие глаза его ощутимо взрослили, а заострившиеся черты, наоборот, молодили, и вкупе создавалось странное ощущение дисбаланса и неправильности. Сережа снова поднес зеркало к лицу и попытался улыбнуться. Клыки в человеческой форме почти не втягивались и сделали его улыбку больше похожей на звериный оскал, и он сердито вернул зеркало на полку. Отнял руку, которой почти все это время опирался о раковину, отошел и тут же пошатнулся. Пришлось выпустить хвост, чтобы удержать равновесие, но походка так и осталась немного шаткой. Приноровиться к тому, насколько сместился центр тяжести, было непросто, к тому же он слишком привык, что земля находится на расстоянии вытянутого носа. — Дерьмо, — прохрипел Сережа и сам же испугался звука собственного голоса. Из-за спины послышался тихий писк будто бы в ответ, и он обернулся и осторожно подошел к коробке. Лисята по-прежнему спали на дне большой пушистой кучей-малой, спокойно посапывали, и только Вена сучила во сне лапками и слабо поскуливала. Видимо, ей приснилось что-то щенячье и игривое, потому что встревоженной она не выглядела, скорее немного взбудораженной. Сережа, тщательно отмеряя каждый шаг и движение, опустился на корточки и неуверенно протянул к ней руку. От новизны ощущений и тревоги перехватило дыхание. Лисята здорово вымахали и почти полностью порыжели, хотя все еще были покрыты мягким детским пухом вместо взрослой шерсти, но сейчас, когда он был человеком, они казались такими маленькими по сравнению с ним. Такими беззащитными. В ладонях бы уже не поместились, но он спокойно мог взять их всех разом в охапку. И сделать с ними все, что ему только вздумается. Сережа сглотнул и осторожно почесал Вене животик двумя пальцами. Вена приоткрыла глаза, сонно проморгалась, уставилась на него и запищала активнее — осознанно и откровенно испуганно. — Тш-ш, — все еще сипло с отвычки шикнул Сережа и, повинуясь порыву, поднес пальцы к ее крохотной мордочке. Вена смешно зашевелила носом, принюхиваясь, уловила знакомый запах и почти моментально успокоилась. Она все еще смотрела на Сережу с подозрением, но больше не голосила. Сережа снова почесал ей живот, и Вена растопырила лапки и завиляла хвостом. — Уф? — вопросительно тявкнула она. Сережа неловко подхватил ее под спинку и взял на руки. Очень хотелось вдоволь ее потискать или поиграть в оставленный Олегом носок на веревочке, но разбудить ее окончательно значило разбудить всю свору. Так что Сережа устроил Вену лапками вверх у себя на прижатом к животу предплечье и продолжил чесать ей пузо и грудку. Когда Вена окончательно расслабилась и сонно засопела, Сережа вернул ее в к брату и сестрам. Лисята, казалось, спали, вплотную прижавшись друг к другу, но как-то растеклись, и Вена вписалась в коробку как последний кусочек пазла в почти собранную мозаику. Сережа позволил себе несколько минут позалипать, как они сопят и размеренно дышат почти в унисон. Такие крохотные, такие нежные. Такие его. Он убеждал себя, что это только чтобы окончательно прийти в себя, но по правде ему просто нравилось на них смотреть. Вот так, человеком. Лисье зрение было острее, но сейчас все краски виделись в разы ярче и сочнее. Когда он все же поднялся и глянул на часы, тело ощущалось почти как раньше: своим собственным, покорным. С отъезда Олега прошло уже двадцать минут, и надо было поторапливаться. Следующим в Сережином списке обязательных вещей шел пункт "хорошенько осмотреться", и он немедля к нему приступил. Дом оказался крошечным — скорее сторожка, чем чья-то загородная резиденция: помимо спальни и кухни комнат не было. Зато нашелся погреб, которым Олег явно не пользовался — на покрытых пылью и паутиной полках сиротливо стояла пара банок с непонятными закрутками лохматых годов — и такой же пыльный заброшенный чердак, на который Сережа только глянул с шаткой лестницы и не стал соваться дальше. А вот в спальне Сережу ждал неприятный сюрприз. По детдомовской привычке он первым делом обшарил самые очевидные нычки — под подушкой и матрасом. Стоило сунуть руку поглубже, как он нащупал что-то холодное и твердое. Затаив дыхание, Сережа извлек на свет и уставился на тяжелый черный пистолет. Он не особенно разбирался в оружии, но пистолет выглядел самым настоящим, боевым. Сережа на пробу сжал его в руке и неуверенно коснулся указательным пальцем спускового крючка. А твой новый друг не без скелетов в шкафу, хмыкнул внутренний голос, и Сережа поспешно вернул пистолет на место, пытаясь так же затолкать поглубже проснувшуюся тревогу. Тревога под матрас заталкиваться не желала. С другой стороны, продолжил внутренний голос откровенно примирительным тоном, если бы после всего пережитого у тебя была возможность обзавестись оружием, неужели ты бы ею пренебрег? Пришлось нехотя признать, что нет, не пренебрег бы. То-то же, удовлетворенно кивнул внутренний голос, и они, сойдясь во мнении, продолжили осмотр. Помимо пистолета в спальне обнаружился лэптоп. Незапароленный, что было несомненным плюсом, но без доступа к сети. Сережа чертыхнулся и пробежался по рабочему столу: папка с фильмами, папка с книжками, пара простеньких стрелялок, куча мусора, который без спроса ставится, если любишь попиратить. Ничего интересного. Сережа походил по дому, даже снова поднялся на чердак, так, для успокоения души, но ничего похожего даже на самый слабенький вайфай так и не обнаружил и положил лэптоп ровно на то место, с которого взял. Чтобы отвлечься и заглушить сосущее под ложечкой ощущение разочарования, он пошарился по полкам платяного шкафа, но опять не обнаружил ничего криминального. Стандартный набор: белье, футболки, штаны. Соблазн одеться, хотя бы на полчаса, чтобы окончательно почувствовать себя полноправным человеком, был велик, но Сережа его поборол — время было на вес золота. Прошел уже почти час, и по-хорошему надо было обернуться обратно и не испытывать судьбу, но был еще один соблазн, которому Сережа воспротивиться не мог ну никак. Прихрамывая, он вернулся на кухню. Нога кровила, но не сильно — на лодыжке неприятно засохли красные потеки, но он хотя бы не оставлял за собой кровавых следов. Идиот, проворчал внутренний голос, когда Сережа полез в допотопный, сердито пофыркивающий холодильник. Олег не соврал, еды у него и в самом деле было немного: ополовиненная клетка яиц, полупустой пакет молока, совсем маленький огрызок колбасы и кусок сыра. Посягать на колбасу Сережа не стал — вздохнув, он обернулся и бросил тоскливый взгляд на стоящую на пластиковой сушилке турку: кофе тоже был слишком рискованной и оттого нереализуемой фантазией — а вот перед сыром устоять не смог. Он отрезал себе пару совсем тонких, полупрозрачных на просвет ломтиков, положил один в рот и зажмурился от удовольствия. После двух месяцев на бельчатине, мышатине и Олеговом прикорме, по большей части состоящем из сырого мяса, сыр был просто божественен на вкус. Да даже если бы Сережа все это время не пойманную дичь жрал, а лосось под фисташковым соусом, он вряд ли бы заметил особую разницу — когда ты в звериной форме, вкусовые качества почти всех продуктов ощутимо теряются. Ешь по большей части для того, чтобы поддерживать обмен веществ и не терять вес при активном образе жизни, а никак не наслаждения ради. Первый кусочек закончился до обидного быстро. Второй Сережа попытался посмаковать, но и он был совсем крошечный, а отрезать себе еще и рисковать разоблачением ради сиюсекундного удовольствия он не стал. Желудок, авансом начавший вырабатывать сок и уже настроившийся на трапезу, заурчал от обиды, но Сережа не поддался на эту провокацию. Завернув остатки сыра обратно в пищевую пленку, он вернул его на среднюю полку, позволил себе глоток ледяного молока прямо из пакета и с сожалением захлопнул холодильник. Оставшееся до приезда Олега время он потратил на то, чтобы еще раз пройтись по дому и проверить, не оставил ли он каких-либо следов своего человеческого пребывания. После Сережа вернулся к коробке, сел напротив нее по-турецки и уставился, как в телевизор, изредка касаясь лисят кончиками пальцев и почесывая их между смешными ушками. Скоро раздался далекий рокот мотора. Сережа поднял взгляд на часы: Олег отсутствовал около полутора часов, за окном совсем стемнело. По примерным прикидкам это значило, что до ближайшего населенного пункта не меньше тридцати километров — если всю дорогу трястись по ухабам на минимальной скорости — и с одной стороны, это было совсем немного. В звериной форме Сережа мог преодолеть такое расстояние за пару часов. С другой стороны, лисята — не могли. Пока нет. Мотор заглох, хлопнула дверца, послышалось, как Олег обстукивает ботинки от грязи, стоя на пороге. Когда он зашел в дом, Сережа встретил его уже в лисьем обличии. Он наклонил голову, принюхиваясь — Олег принес с собой запахи дождя, дорогого кожаного салона и вожделенной еды, — и даже соизволил пару раз приветственно стукнуть хвостом по полу. Первым делом Олег осмотрел помещение и, не обнаружив никаких разрушений, ощутимо расслабился. Сквозь бороду снова проглянула улыбка, которая, впрочем, изрядно поблекла, стоило Олегу увидеть валяющийся рядом с Сережей размотанный бинт. Сережа виновато тявкнул и старательней завилял хвостом. Спустя пару секунд раздумий лицо Олега снова сделалось расслабленным, а Сережа вдруг обнаружил, что хвост мотыляется из стороны в сторону уже сам собой, без его прямого участия. — Ничего, — так же хрипло, как выругался сам Сережа каких-то полтора часа назад, сказал Олег, сгружая на стол объемный полиэтиленовый пакет с продуктами. — Сейчас поправим. Но сначала, наверное, ужин? Сережа снова тявкнул, на этот раз согласно: такой план ему определенно нравился. Очень, очень нравился. *** Уже через неделю жизни с Олегом под одной крышей Сережа определил для себя третье Самое Большое Разочарование Оборотнической Жизни: лисята ему больше не принадлежали. Отныне они принадлежали Олегу и только Олегу — даже Мона: они ходили за ним по пятам, заглядывали в рот и ели с рук, чтобы потом упасть на спинку набитыми животами кверху, растопырить лапы и начать клянчить почесушки. Почесушки почти всегда выдавались незамедлительно, всем поровну — может, только самый ласковый и настырный Давид получал их самую чуточку больше; он моментально стал Олеговым любимицем и пока уверенно держался на этой позиции — и лисята наглели не по дням, а по часам. Сережа немного ревновал — на самом деле ревновал страшно, отчаянно, просто с трудом это признавал — но была одна вещь, которая несколько мирила его с происходящим: это было взаимно. Олег отныне тоже целиком и полностью принадлежал лисятам. На второй день их соседства — Сереже так и не указали на дверь, только время от времени тактично предлагали выгулять себя и свое потомство, и он решительно остался в тепле и сытости — он проснулся от возмущенного оклика из соседней комнаты. Сразу за окликом последовал писк и скрежет (с пробуксовкой) крохотных коготков по деревянному полу. Самое интересное моментально очухавшийся от сна Сережа пропустил, зато застал Олега держащимся за челюсть и с визгами улепетывающую от него Юди. Увиденная картина Сереже не понравилась. Он сразу припал на передние лапы, уже чувствуя зарождающийся где-то в груди возмущенный рык, но тут Олег отнял руку от лица. На подбородке у него обнаружилась неаккуратная плешь размером с двухрублевую монету, и все разом встало на свои места. — Маленькая пушистая зараза, — беззлобно буркнул Олег, ощупывая пострадавшее место. Сережа не мог с ним согласиться и оскорбленно фыркнул: ему тоже Олегова борода была не слишком по душе. Потом Сережа ловил Юди под всеми стульями и столом, хватал за шкирку и нес к Олегу, чтобы тот забрал у нее из пасти приличный такой клок своей бороды. С выдранным куском она уже не казалась такой серьезной и взрослой, а, стоило представить, как Олег беззаботно сюсюкает с Юди, поднося ее опасно близко к лицу, но вместо привычного виляния хвостом получает пушистый комок ярости, держащийся зубами за это воронье гнездо и дрыгающий лапами в воздухе, как Сережу и вовсе пробирало на смех. — Посмотрел бы я на тебя, — обиженно проворчал Олег, когда Сережа, не сдержавшись, в очередной раз издал громкий визгливый звук, бывший, по всей видимости, хихиканьем в его зверином эквиваленте, — если бы они твой хвост так отбарбершопили. Олег потянулся в его сторону, выкинул руку раскрытой ладонью, но сомкнул пальцы в кулак ровно тогда, когда Сережа, вильнув хвостом, увел его из зоны поражения. Сережа снова припал на передний лапы, только на этот раз не угрожающе, а игриво, и опять махнул хвостом из стороны в сторону. Он едва удерживался от того, чтобы закатить глаза — во-первых, он не был уверен, что это возможно с физиологической точки зрения, а во-вторых, даже если и возможно, у Олега могли возникнуть некоторые вопросы по поводу закатывающих глаза лисиц — ох, если б Олег только знал. Если б только Олег знал, сколько раз эти бесенята висли у него на хвосте, обжирались шерстью, а потом блевали дальше чем видели. Сколько раз спросонья промахивались мимо сосков, снова обжирались шерстью и снова блевали. Он минимум дважды думал, что Давид и Юди откинут лапки, подавившись родительским мехом, и это сейчас, по прошествии времени, звучало абсурдно и оттого почти забавно, а тогда Сережа оба раза умирал от ужаса и осознания собственной отцовской профнепригодности. Олег, между тем, принял вызов, снова выбросил руку вперед, и Сережа вынырнул из неприятных воспоминаний и азартно заголосил, когда самым кончиком хвоста почувствовал схватившие пустоту пальцы и пару выдранных шерстинок. Юди, про которую они оба успели позабыть, заголосила в ответ, видимо, из солидарности, а там уже послышалось шебуршание и попискивание и из коробки, в которой досыпали остальные лисята. — Ладно! — беспомощно вскинул руки Олег, — ладно, я понял, вас больше, вы громкие и вы победили! Сережа согласно фыркнул. Юди замолкла, стоило взять ее за шкирку, и повисла покорной тряпочкой, свесив черные, как в крохотных чулочках, лапки. Сережа предполагал, что скоро этот прием перестанет работать и придется выискивать новые лайфхаки для успокоения лисят, и потому старался напользоваться им впрок. Пока еще имел над этой бандой хоть какую-то власть. — Уфф? — словно в подтверждение его мыслям обиженно протянула Юли и попыталась лягнуть его задней лапой, но не достала. — Уф, — согласился с ней Сережа с набитым ртом. Он уже почти донес ее до коробки, утратил по дороге всякую бдительность, и… По хвосту прошлась ладонь, длинные сильные пальцы чуть сжались, но не чтобы схватить, а скорее чтобы просто обозначить — поймал! — и Сережа возмущенно обернулся, мотнув зажатой в зубах Юди. Юди восторженно пискнула. Олег уже убрал руку, даже спрятал за спину, как нашкодивший второклассник, но все еще лучился самодовольством. Плешь в бороде несколько скрадывала эпичность его отмщения. И в целом скрадывала суровость и некоторую взрослость. К счастью, Олег очень скоро и сам это понял: уже на следующий день Сережа застал его на кухне с бритвой в руках. Олег согнулся над раковиной в три погибели, ворчал на мутное зеркало и то и дело ойкал, но мужественно продолжал бриться. Примерно так Сережа и понял, что у них с лисятами это взаимно — они были готовы есть у Олега из рук, Олег был готов избавиться ради них от своей кошмарнейшей бороды. Баш на баш. А когда Олег обернулся к нему, неловко потирая покрасневшую, гладкую, как кожа младенца, щеку, понял, что попали и пропали, возможно, не только лисята. Борода совершенно точно добавляла Олегу лет. Без нее он выглядел совсем мальчишкой, может, на пару-тройку-четверку лет постарше самого Сережи. Но ему точно было меньше тридцати. Если бы не намертво впечатавшаяся в выражение лица складка между бровей и большую часть времени скорбно поджатые губы, Сережа и вовсе решил бы, что они ровесники. Без бороды Олег оказался… красивый. Под ней обнаружилась мощная квадратная челюсть, а еще на фоне ее отсутствия выгодно выделился на лице нос с изящной горбинкой. Даже большие карие глаза стали как будто выразительнее. Сережа невольно облизнулся, переводя взгляд ниже, на загорелую шею и мощный разворот плеч. Их борода и раньше не скрывала, но в комплекте с посвежевшим лицом они выглядели еще лучше, чем обычно. Видимо, Сережа слишком засмотрелся, потому что Олег вдруг смутился и растерянно почесал лопатку. — Ну что? — вопросил он в пространство, краснея. Ничего, тут же развеселился с самого утра молчавший Сережин внутренний голос, так смотришь на нас, будто это мы притащили себе домой дикую лису и ради нее побрились. В отличие от Сережи, который благодаря природной бледности краснел, когда злился, неаккуратными пятнами, Олег приятно порозовел смуглыми щеками и сделался еще симпатичнее. Он совершенно точно был в Сережином вкусе и, если бы они встретились год назад в каком-нибудь баре, Сережа бы уже наулыбался на пару коктейлей, потом угостил бы Олега сам и все закончилось бы хорошим отсосом в дальней кабинке туалете. Он не знал, по девочкам Олег, или мальчикам, или всем сразу, наверняка, но, по крайней мере, когда они вместе смотрели сериалы и на экране появлялась однополая пара, Олег даже в лице не менялся. Только улыбался или грустил, если тому способствовал контекст происходящего. Ситуацию это не слишком проясняло, но хотя бы значило, что гомофобом Олег не был. С такими исходными данными на то, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу, у Сережи при любом раскладе ушло бы не больше часа. Только в человечьем обличии, а не лисьем. В текущих обстоятельствах приходилось довольствоваться совместным просмотром кино и аккуратным почесываниями между ушами. Поначалу каждый раз перед тем, как его погладить, Олег протягивал руку и ждал, чтобы Сережа сам под нее поднырнул, но потом осмелел и, если видел, что Сережа в хорошем расположении духа, просто клал ладонь ему на загривок. Или, если Сережа был в очень хорошем расположении духа, а набегавшиеся за день лисята мирно сопели в пристроенной у ножки дивана коробке, благосклонно подставленный живот. Выборка у Олега на лэптопе была богатая: от аниме и жвачных блокбастеров до фестивального кино и документалок на самые различные темы. Сережа в их теле-вечера буквально прилипал взглядом к экрану. Едва осознав накопившийся за почти-год изоляции информационный голод, теперь он никак не мог его утолить. Даже когда Олег уезжал за продуктами, Сережа таскал лэптоп и, обложившись лисятами, глотал книги, статьи и фильмы в таком количестве, что потом от них пухла голова. В лаборатории Рубинштейна ему периодически казалось, что он физически ощущает, как разжижаются мозги и он превращается в то, к чему его всю жизнь и так пытались приравнять — в способное существовать одними только инстинктами животное, не умеющее ни в эмпатию, ни в элементарную логику. Это были очень неуютные воспоминания. Хотя бы потому что лисятам, если бы он не сбежал, только такая жизнь и грозила. Она грозила им до сих пор: не увидеть мир, не прочитать великих книг, не узнать, насколько это приятно, оказаться правым в долгом аргументированном споре, не постичь искусства взаимного узнавания и флирта с себе подобными. Никогда не увидеть хотя бы репродукцию Венеры Ботичелли и не отдать ей свое сердце. Чем дольше Сережа оставался с Олегом, чем глубже увязал в этой почти-семейной жизни, тем отчетливее ему казалось, что он сам затягивает на шее у себя и лисят петлю. Разумная часть его понимала, что это вынужденная необходимость, что лисята все еще слишком маленькие для длительного опасного путешествия. Но помимо разумной части был еще и внутренний голос, и иногда он переспрашивал, стоило Сереже поглубже закопаться в подобные мысли: такая уж она и вынужденная, эта необходимость или тебе просто хорошо тут и сыто? И страшно остаться совсем одному, оказаться ответственным не только за себя, но и за целый пушистый выводок? Они собирались отнять у тебя этот помет, кто сказал, что им это не удастся? Кто сказал, что, даже если все же не, ты со всем справишься и не обречешь лисят на все это страшное сам? Сережа, как умел, затыкал внутренний голос и падал в новую информационную кроличью нору. Работающая голова — не только гоняющая по кругу саморефлексию, но и анализирующая данные извне — помогала отвлечься и ощущалась приятнее вообще всего. Как-то раз, когда Олега не было дома, Сережа запустил текстовый редактор и попробовал написать пару простеньких скриптов. Так увлекся, что пришел в себя, только когда хлопнула входная дверь. Пришлось спешно закрывать лэптоп, обращаться прямо в прыжке с кровати, а потом, когда Олег ушел топить баню, обращаться обратно и очень-очень осторожно подчищать созданные документы. Риски были велики, но выплеснувшийся в кровь адреналин и с бешеной скоростью вращающиеся в мозгу шестеренки того стоили. Олег, обнаружив Сережу в тот вечер в настолько приподнятом настроении, улыбался больше и шире обычного и даже позволил игриво прихватывать свои пальцы зубами. А потом затащил спиной себе на колени и долго чесал живот. Это был первый раз, когда Сережа пропустил разворачивающуюся на экране драму с элементами фантастики. По большей части он наслаждался прикосновениями и слушал, как Олег вкратце рассказывает, кто здесь кто и что с ними со всем приключилось за предыдущие девять серий. Голос у него тоже был приятный. Сережа ждал, что, когда Олег привыкнет к его присутствию и начнет говорить чаще, из него пропадет хрипотца, но Олег привык, говорил теперь много и на самые разные темы, явно соскучившись по чужому присутствию, а хрипотца никуда не делась. Возможно, она была связана с несколькими пулевыми ранениями, которые Сережа видел у Олега на груди, когда тот с завидным упорством занимался утренней гимнастикой. Почти всегда без футболки, чтобы не стирать лишнего. Пальцы снова зарылись в густой мех на животе, прочесали его от груди почти до паха, и Сережа буквально замурлыкал от удовольствия, крепко зажмурившись. Олег согласно хмыкнул в ответ и принялся двигать рукой активнее. Вот об этом я и говорю, ревниво буркнул внутренний голос, ты ему пузо подставляешь, а уходить все равно придется, если не захочешь неприятностей на свою пушистую рыжую жопу. Ты ведь не хочешь неприятностей? Сережа неприятностей не хотел — ни себе, ни лисятам, ни Олегу. А еще Сережа знал, что в чем-то внутренний голос был прав: уходить рано или поздно придется. Просто не сегодня. И вряд ли завтра.