Волк и семеро лисят

Вадик сказал, это рабство. Точнее нет, не так: Вадик говорил много, где-то чересчур восторженно, настолько выпадая из контекста происходящего, что его то и дело приходилось одергивать, возвращая в колею, где-то слишком запутанно и по-научному, но в общем и целом все его речи сводились к одному — к рабству. Олег знал об оборотнях, но не слишком много. Был наслышан об их незавидном — бедственном — положении в стране, но по большей части это его не касалось. У него никогда не было ни друзей, ни даже приятелей-оборотней, хотя в детдоме в одной с ним палате, когда Олегу было лет восемь и он, по дурости навернувшись с турника, сломал ногу, почти две недели жил мальчишка со смешным серым хвостом-метелкой и облезлыми ушами. Волчонок. Мальчишка именно жил, а не проходил лечение, и для изолятора это было чем-то из ряда вон: попасть туда значило на долгий срок выпасть из жизни и, как следствие, грозило расстройством тщательно выстроенных социальных связей, потерей друзей, которые к твоему возвращению уже заводили новых, насмешками и прочими неприятными вещами. Олег ненавидел каждый проведенный в изоляторе день, а мальчишка просто там ж и л, потому что иначе соседи по комнате его поколачивали, тыкали пальцами и дразнили. Олег тоже тыкал в него пальцем и дразнил, а, когда научился ковылять на костылях, начал и поколачивать — больше из зависти, чем из неприязни или страха, как другие ребята. Это ведь было ужасно несправедливо: у Олега и фамилия была подходящая, и от отца ему остался острый желтоватый клык на шнурке, и он был большим и сильным. Волчьи уши и хвост полагались ему — ему! — а не какому-то не умеющему постоять за себя замухрыжке. Воспоминания о тех днях, как и обо всем времени, проведенном в детдоме, у Олега сохранились обрывочные: он помнил, как однажды его поймала на горячем Вер Пална, медсестра, как шмыгающего носом волчонка перевели в другую палату, как ему прочитали долгую, нудную и очень неприятную лекцию о том, насколько несладко живется оборотням среди людей, на которую он сначала разозлился, а потом долго-долго плакал, пока сердобольная Вер Пална гладила его по голове. Волчонка после этого Олег не видел: возможно, его усыновили, возможно, перевели в другой детский дом — второе было более вероятно. А Олег еще долго не мог до конца справиться с той иррациональной завистью. И хотя Вер Пална довольно подробно, в красках, не жалея его чувств, расписала, почему завидовать оборотням не стоило, лично и окончательно Олег убедился в ее правоте, только когда попал в армию и познакомился там с Вадиком. Вадик был повернут на оборотнях почти на столько же градусов, на сколько был повернут на деньгах. Магистрская работа о "культе оборотничества в Центральной Азии XVI-XVII веков", докторская на тему феномена стайности в древнерусской культуре, пинок под жопу из родного института за "подозрительное сочувствие", публикации в иностранных научных журналах, конференции, он даже две лекции в Сорбоннском университете читал! — Че.. го? — выхрипел тогда Олег, услышав о Сорбонне. Вадик держал его голову у себя на коленях и нес всякое, чтобы удержать в сознании до прибытия медиков. На профессора с его татухой во всю грудь, рассеченной бровью и вечной маньячной улыбочкой он походил меньше всего на свете, но Олегу было слишком больно и слишком хотелось спать, чтобы он попытался вывести этого поганца на чистую воду. — Ты себе даже не представляешь, Поварешкин, — продолжал чуть нервно, но все еще вдохновенно вещать Вадик. За секунду до этих слов он хорошенько шлепнул Олега по щеке, Олег резко пришел в себя и теперь гадал, насколько приличный кусок рассказа пропустил. — То, как устроена их репродуктивная система — просто невероятно! Принести потомство могут как самки, так и самцы, и это ли не следующая после нас ступень эволюции, и… Кажется, Олег тогда все же вырубился, по крайней мере, голос Вадика начал отдаляться, и отдаляться, и отдаляться, пока не стих совсем, но разговор тот запомнил, хотя по всем законам жанра должен был не. И именно поэтому два дня назад, держа в руках листовку с портретом некого Сергея Разумовского, лиса-оборотня, пропавшего почти год назад, он подумал: ну, да, теперь все кажется куда логичней. И поэтому же позвонил Вадику. Тому самому Вадику, который теперь толковал ему о рабстве. Домашнее зверье с во много раз превосходящим животный интеллектом, рабочая сила — оборотни и быстрее, и сильнее обычного человека — да то же сексуальное рабство, мало что ли порнухи со всей этой звериной атрибутикой вроде ушек, хвостов и поводков. — Я правильно понял, что у него щенки? — уточнил Вадик в трубку пару минут назад. Олег слышал на фоне мерное урчание мотора и приглушенный городской шум. Скорее всего, Вадик был за рулем. Возможно, стоял в пробке. В какой-то момент шум стал громче, и раздался характерный зиповский щелчок. Вадик закурил. Думать об этом было странно: за последние полгода Олег как будто забыл, что существует такие штуки, как пробки и голос многомиллионного мегаполиса, который врывается в салон, если чуть приоткрыть окно и выпустить наружу тонкую струйку дыма. Олег не сомневался, что Вадик обретался сейчас как раз в мегаполисе: когда не был на заданиях, он любил шумно и с размахом кутить, без сожаления въебывая только заработанные деньги. — Да, — повторил Олег. Ему казалось, что он уже упоминал это, но в последние дни голова нещадно пухла, и поручиться он не мог. — Пять штук. Им не больше полугода. Впервые я увидел их полтора месяца назад, и они не казались… — Олег задумался, подбирая слова. Вспомнил сентябрьское дождливое утро, лисье семейство, оккупировавшее его сарай, и выброшенные на землю грабли. Кажется, лис — Сережа — был не слишком хорошего мнения об Олеговых умственных способностях, раз рискнул так выебнуться. — …совсем крохотными. Ничего лучше он так и не придумал, но Вадик все равно зацепился за другое. — Оборотни не приносят столько детенышей. По крайней мере, если оплодотворение происходит… естественным путем. В этом плане они ближе к людям, чем к животным. Один-два щенка за раз. Три уже считается редкостью. Пятеро — это либо один случай на миллион, либо какой-нибудь аналог ЭКО. Олег похлопал себя по карманам и чертыхнулся, вспомнив, что сигареты остались в другой куртке. Он собирался в очень нервной спешке — телефон с только пришедшей смской жег задний карман джинсов, лис не сводил с него внимательного, абсолютно человеческого взгляда. Идиот. Олег Волков был гребанным идиотом, раз не видел очевидного. Его частично оправдывало, но не избавляло от ответственности только собственное невежество: он был уверен, что оборотни или целиком и полностью интегрируются в человеческое общество и ведут себя и выглядят соответствующе, или живут в глухих лесах как… кто? Дикари? Надо было чаще слушать Вадика, который мог часами разливаться соловьем на эту тему. — И, по-твоему, это связано с тем… заведением? Информация в смске была максимально сжата, что на Вадика было не очень похоже: "похищение, разведение, гос. заказ(???)", дальше шли координаты. Олег, когда добрался до интернета, пробил их, но ничего не нашел. На общедоступных картах на нужном месте просто рос чуть замыленный, как скопипащенный, лес. Зато на изображениях со спутника, к которому у Олега остался доступ с наемничьих времен, получилось разобрать приземистое здание буквой "П". Здание стояло на небольшой опушке, окруженное густым лесом на километры вокруг. Снимки были недельной давности, — сейчас спутник пролетал где-то над Южной Америкой, — и на них можно было разглядеть пять человек в белых халатах и двоих в около-военке со смутно угадывающимся оружием в руках. Здание опоясывалось колючкой, она аж сверкала на солнце — видимо, только-только привезли и установили. Все это вкупе и в самом деле навевало мысли или о гос. заказе, или о том, что у тамошних ребят очень, очень серьезная крыша. — Почти уверен, — Вадик на том конце провода затянулся, и Олегу показалось, что он слышит шипение, с которым тлеет сигарета. — От твоего дома до этой ебалы сорок километров, и больше ничего поблизости нет. Это во-первых. Во-вторых, сам по себе факт наличия ебалы. Не слишком ли большое совпадение: ты звонишь, объясняешь ситуацию, я ищу что-то подозрительное и… Вадик замолчал, и Олег представил, как он в своей излюбленной манере очерчивает левой рукой неровные круги в воздухе, словно подчеркивая, насколько неописуема описываемая ситуация. — И находишь некое заведение, которым слово "подозрительное" можно в учебнике проиллюстрировать, я понял. — В точку, Поварешкин. Именно что в учебнике. Ебала прям отлично подходит. Совсем стереть ее с лица земли не получилось, по бумагам примерно в этом районе находится дача — четыре гектара леса так-то, неплохая дача, а? — некой Софьи Рубинштейн, дочери доктора Вениамина Рубинштейна. Начинал он и до недавнего времени работал как врач-психиатр, специализировался на психопатах и социопатах, но три года назад ушел в обортническую сферу. В том числе выпустил несколько около-научных трудов о психологии "зверя" и зооантропии. В каком-то из них он даже ссылался на одну из моих статей, мне уведомление на почту приходило. Последние слова Вадика прозвучали с явным налетом отвращения. — А "в-третьих" есть? — Есть. Твой Разумовский не первый случай, оборотни пропадали и до него, в основном молодые, сироты, и… — Он сирота? — перебил Олег, чувствуя, как нехорошо сжимаются внутренности. Не то чтобы это была особо значимая информация. Он сам, еще до того, как набрал Вадика, прошерстил выпавшую по тому же запросу страницу в соцсети, но там настолько личных подробностей не было — возраст, любимая музыка, увлечения, пара фоток. Олег, кстати, угадал: та же, которую пихнули на листовку, стояла на юзерпике. Сергей Разумовский был сиротой, а это значило, что у них с Олегом было сильно больше общего, чем Олег изначально думал. А еще это значило, что, не посчастливься ему родиться с чуть измененным набором генов, его могла бы ждать такая же судьба. Он тоже был никому не нужным, нищим, недоверчивым подростком, только в отличие от Сережи, который, имея возможностей с гулькин нос, умудрился поступить в МГУ, Олег двинулся по пути наименьшего сопротивления. Системе, против которой Сережа пошел одним своим зачислением на сложнейшую специальность, Олег позволил себя и дальше одевать, кормить и говорить, что ему делать. Рука снова потянулась к карману куртки, но Олег вовремя себя одернул. — Ума не приложу, как он поступил, но да, он мало того, что оборотень, так еще и детдомовский, — шум у Вадика стих, зато стал громче звук мотора. Пробка кончилась. — Его исчезновение заметили, потому что он был звездой факультета: только за последние два года четыре выигранных хакатона — один командный и три одиночных. Были до него, были после, а вот как всплыла статья этой Пчелкиной, месяцев семь назад, исчезновения прекратились. В общей сумме пропало двенадцать человек. Может, и больше, просто мы об этом не знаем. Олег не стал уточнять, откуда такая выборка, и кто эти "мы". Он знал, что Вадик вхож в разные круги, от уличных банд уровня гоп-стоп до чуть ли ни министерских кабинетов. А еще Вадик был искренне увлечен темой и происходящим. Олег непроизвольно поежился: даже не вовлеченный в процесс персонально, Вадик время от времени напоминал ему акулу. Опасный, кровожадный и цепкий; дать ему личный интерес в происходящем значило вылить в море ведро крови и сразу следом плюхнуться туда бомбочкой. Ему — им? — повезло иметь его в качестве союзника, а не человека с той стороны колючей проволоки. — Значит, — подытожил Олег, — мы предполагаем, что Разумовский попал в некий… центр разведения, — Вадик на том конце провода согласно угукнул. — Но ему удалось сбежать. Его должны были искать. Олег попробовал представить, как действовал бы сам, если бы упустил потенциально ценного пленника — пришлось на мгновение отключить все личное и абстрагироваться от ситуации. Ты держишь человека практически в рабстве, сказал себе Олег, ты зарабатываешь на этом бешеные бабки, потом поднимается шумиха, и теперь утрата актива грозит не только лишением теплого места у самой кормушки, но и возможностью лишиться головы. И ты его проебываешь. Олег чуть прикрыл глаза, воскрешая в памяти картинки со спутника. Первым делом найти потенциальные точки выхода — крупные, но не слишком, города и села — оставить там своих людей. Ждать, что сам сунется в руки. Не дождаться. И что потом? — Раз его не нашли сразу, — начал он задумчиво, — значит, маячка у него нет. — А раз нет, то это как искать иголку в стоге сена, — с готовностью подхватил Вадик, — но тогда непонятно, как спустя несколько месяцев в твоем супермаркете появилась листовка. Если только… — Если только у него все же есть маячок, — Олег торопливо облизнул губы. Это было нехорошее, неправильное ощущение, но его постепенно захватывал Вадиков азарт. Несильно, но настойчиво тянуло с шашкой наголо и в бой, как в старые-добрые времена. — Только ограниченного радиуса. Километров на десять-двадцать. И тогда им надо не искать иголку в стоге сена, а просто разделить стог на небольшие кучки и одну за другой их проверить. Это объясняет, почему в нашем поселке они появились только сейчас. Они не переставали его искать. Они постепенно сужали круг. Олег замолчал, переводя дух. Сердце колотилось о ребра, а пальцы свободной руки крепко сжались на руле. Он как доехал до относительно стабильного интернета и остановился посреди дороги, так и сидел в машине. Вадик тоже молчал. Олег был уверен, что они думают об одном и том же. Признавать это вслух не хотелось, но надо было. Вадик первым нарушил молчание: — Если ты прав, а ты, скорее всего прав, Поварешкин, его найдут буквально в соседней кучке сена. Я бы сказал, что счет идет на дни. *** Домой Олег ехал в смешанных чувствах. С одной стороны, он был подавлен, потому что нельзя было выслушать то и в таких количествах, что и в каких количествах выслушал он, и остаться в приподнятом настроении, а с другой стороны, изнутри приятно скребло ощущение наконец-то решенной загадки. А еще Вадик. Вадик был человек-фейерверк, с ним было попросту невозможно распрощаться на минорной ноте. Перед тем как повесить трубку, он сказал: — Я в Москве сейчас, свисти, если понадобится помощь, — потом уточнил: — Но ты ведь помнишь, что мои услуги стоят недешево? — и прежде, чем Олег успел прикинуть, что там у него по бюджету и сможет ли он потянуть Вадика, добавил: — Хочу все фотки маленьких милых лисяток, которые у тебя есть. У тебя ведь есть фотки лисяток? Последнюю фразу он произнес таким тоном, каким обычно спрашивают, в своем ли человек уме. То есть ответить на нее, если не хочешь потом косых взглядов, лучше утвердительно. Олег разулыбался от уха до уха, нежно пообещал Вадику аванс и сбросил звонок. А потом открыл галерею на телефоне и обнаружил, что платить-то ему и нечем. Нет, у него были фотографии лисят. Ровно три штуки. На одной была огромная пушистая свалка из хвостов и ушей, и на ней не представлялось возможным разобрать, ни сколько лисят запечатлено, ни чем они заняты — с равной долей вероятности они могли мило играть в носок, а могли, рыча и толкаясь, раздирать украденный со стола кусок мяса, предполагавшийся скорым Олеговым — Олеговым! — ужином. Еще было фото, две трети которого занимал огромный смазанный черный нос. Олег помнил, как его сделал: один из лисят очень живописно возлежал на половичке, но, стоило присесть и навести на него камеру, как он подорвался и направился прямиком к телефону — посмотреть, обнюхать и, может, даже лизнуть. По настроению. Камера сработала с привычной двухсекундной задержкой и запечатлела в веках черное мокрое пятно в ореоле белоснежной шерстки. Третья фотография была не такого шакального качества; на ней Олег поймал Сережу вылизывающим лисят. Язык у того был высунут и прижат к макушке со смешно опущенными ушами, одной лапой он фиксировал недовольно пищащего детеныша, а его взгляд обещал смерть в муках любому, кому Олег решится показать этот интимный снимок. Олег дважды тапнул по экрану, приближая недовольную лисью морду, и едва удержался, чтобы не закатить глаза: все-таки он был слепым. Слепым и глухим придурком, отрицающим очевидное в угоду мещанскому нежеланию перемен и потрясений. Эту фотографию он отправлять Вадику не стал, отослал две другие с многообещающей припиской капсом "АВАНС", отложил телефон на пассажирское сидение и прибавил газа, чтобы не успеть получить возмущенную ответку. Надо будет наверстать упущенное и, когда все устаканится, отснять лисят со всех ракурсов. Для Вадика в том числе. Руки у Олега росли не из того места, чтобы запросто получались красивые фотографии, почему-то казалось, что у Сережи — называть его Сергеем не поворачивался язык, а для "Разумовского" они после всего пережитого были слишком близки — снимки вышли бы лучше. В профиле фейсбука у него было несколько картин собственного авторства: Олег разглядел в углу размашистое "С. Р". Один городской пейзаж, изображающий Петропавловку на фоне весеннего заката, — весну можно было угадать по занимающей большую часть картины Неве, уже почти готовой освободиться от сковывающего ее льда, вздыбленного и грязно-серого. Еще была перерисовка Венеры Ботичелли. Референс узнавался моментально, но в карандашных штрихах чувствовался индивидуальный, какой-то резкий стиль: от оригинальной возрожденческой нежности не осталось и следа. Сережа был творческим человеком: Олег был уверен, что даже если он щелкнет затвором камеры не глядя, у него получится идеально выверенный кадр с нужным светом и композицией. И если лисенок в процессе дернется и смажется, это непременно будет концептуальная смазанность о мимолетности детства и быстротечности жизни в целом. От таких мыслей настроение неумолимо поползло вверх, и вторую половину пути домой Олег провел в немного нервозном, но приятном возбуждении. План был прост: вернуться и поговорить. Дешево, сердито и, с одной стороны, трудно выполнимо. А с другой, Олег еще не встречал более действенного способа разрешения околоконфликтных ситуаций, чем вдумчивая уважительная беседа. С Сережей надо было объясниться, максимально кратко и мягко, чтобы не испугать; уверить его, что ему можно доверять, найти проклятый чип и обезопасить их — всех семерых — на срок, необходимый для обдумывания дальнейших действий. Что потом, решат по ходу дела: деньги, документы проблемой не были. Чуть сложнее с оглаской, на Сережину историю направлено слишком много внимания, не настолько, конечно, как когда каша только заварилась, но все равно. Пчелкина еще эта со своей статьей. Непонятно, оказала она Сереже всамделишную услугу или медвежью — не поднимись хай, глядишь, его бы так фанатично и не искали, и… Олег рассуждал мысленно, не вслух, но периодически ему все равно приходилось тормозить себя и переводить дух — мозг буквально кипел, точь-в-точь неисправный мотор в жаркий день, когда нужно останавливаться через каждые триста метров и остужаться, чтобы не взлететь на воздух. Будет, кстати, забавно, — воспользовавшись паузой, вклинилось вдруг в мысленный поток, — если он все же поехал крышей от тоски и уединенности и напридумывал себе совпадений, а на самом деле лис это просто лис, и лисята это просто лисята, и сейчас Олег приедет и будет уговаривать довериться, показаться в человечьей форме, и вот это все самую обыкновенную лисицу. Черт. Вадик оборжет его и больше никогда не возьмет трубку. Олега и самого пробрал нервный смех. Пальцы прошлись по рулю дробным перестуком — чем ближе он подъезжал, тем волнительнее ему становилось. Наконец дорога вывернула к дому. На фоне потихоньку сгущающихся сумерек горящее теплым желтым светом окно кухни выглядело даже уютнее обычного. И немного пугающе. Олег припарковался, заглушил мотор и несколько секунд просидел в тишине. Интересно, лучше прямо с порога или все же подождать? А если Сережа подбежит его встречать, его можно привычно почесать за ухом? Олег никогда его не трогал, если только не чувствовал, что можно — интуиция в этом вопросе у него была что надо, и он легко отличал живот, игриво подставленный под почесушки, от живота, подставленного из страха и надежды, что враг убедится в твоей безвредности и беспомощности и смилостивится. Сережа доверял Олегу, Сережа любил, когда его чесали и гладили, но это было раньше, а теперь было ощущение, что нужно согласие какого-то нового уровня. Что-нибудь повесомее поддевшего ладонь мокрого носа и требовательного фырчания. И надо было хотя бы начало речи придумать, что ли, а то теперь придется импровизировать с нуля. Или все же подождать, потянуть время, у них все так хорошо пока, и… черт. Черт. Олег несильно хлопнул ладонями по рулю, заставил себя собраться с мыслями, выбрался из машины и направился к дому. *** Что что-то не так, он понял, едва открыл входную дверь: было подозрительно тихо. Лисята, даже если спали, обычно просыпались к его приезду и либо неслись встречать и инспектировать привезенные пакеты с продуктами, либо, если Сережа успевал к этому моменту стаскать их всех в коробку, начинали шумно о нее скрестись и проситься на свободу. Сережа уступал им пальму первенства, после чего подходил к Олегу сам. Но не сегодня. Сегодня Сережи не обнаружилось ни радостно виляющим хвостом у двери, ни чинно возлегающим на его любимом месте на диване. На душе заскребли кошки. Олег по старой привычке обшарил помещение профессиональным взглядом: в глаза бросилась распахнутая настежь дверь в спальню и валяющаяся на полу у вешалки сигарета. — Что за?.. — пробормотал Олег, прямо в ботинках ступая вперед и присаживаясь на корточки. Он поднял и повертел сигарету в пальцах — целая, только фильтр чуть смят. Олег напрягся и прислушался: по-прежнему ничего. Взгляд сам собой устремился через дверной проем на кровать, и тогда переферийным зрением Олег заметил еще одну странность. Не было коробки. Сердце забухало в груди совсем уж отчаянно, Олег поднялся, не сводя взгляда со спальни, и отступил ко входной двери. Мозгами он понимал, что это ерундистика и ему нечего опасаться: если они пришли за Сережей, то вряд ли бы стали дожидаться хозяина, чтобы провести воспитательную беседу об опасности содержания оборотней в домашних условиях, но выдроченные, приправленные паранойей инстинкты шептали: будь настороже. Следи за периметром, не подставляй спину. Олег снова посмотрел на кровать, — под матрасом его ждал пистолет, с ним будет поспокойнее, — она была ровно в том виде, в каком он ее оставил, когда уезжал. Аккуратно заправлена, без единой складочки на покрывале. Что странно. Сережа бежал из той проклятой лаборатории, потом столько месяцев прятался. Сережа защищал своих лисят, всегда уступал им еду и любил их с таким отчаянием, с каким никогда бы не смогло полюбить своих детенышей ни одно животное. Он просто не мог сдаться без боя — не мог не свернуть в процессе пару стульев, не сбить лапами одеяло с кровати, не оставить на полу царапин или следов крови. Даже если они успели раньше Олега, застали Сережу врасплох, он зверь, и инстинкты и сила у него тоже — звериные. Они не смогли бы взять его тихо и просто уйти, аккуратно прикрыв за собой дверь. И разве не было это слишком удачным совпадением: до поселка отсюда было сорок километров, как они вычислили нужную кучку сена так сразу и уложились ровно в то двухчасовое окно, что Олег отсутствовал? Что-то не сходилось. Что-то очень, очень сильно не сходилось. Олег нахмурился, облизнул пересохшие губы и на всякий случай потянулся к стоящему у тумбочки со всякой мелочевкой ломику, за которым вернулся к капкану несколько недель назад. Удача удачей и здравый смысл здравым смыслом, но перестраховаться никогда лишним не будет. Сначала ломик, потом пистолет, потом тщательно осмотреться. И именно когда обхватил пальцами холодный металл, Олег заметил еще кое-что. На самом краю тумбочки лежал вчетверо сложенный листок. — Бля, — выдохнул Олег, уже зная, что это, но все же взял листок свободной рукой, развернул и многозначительно повторил: — Бля. Он держал в руках объявление о пропаже с обещанием награды за любую посильную помощь. А еще несколько часов назад он получил таинственную смску и смылся из дома без какого-либо повода и… В мозгу щелкнуло, последняя деталька пазла встала на свое место: следов борьбы не было, потому что никто никуда Сережу не забирал. Сережа ушел сам. *** Идиот. Олег был гребанным идиотом, которому всего-то и требовалось, что не выебываться и надеть сегодня кожанку и тогда, возможно, в этот самый момент, они бы сидели с Сережей на диване и говорили словами через рот как взрослые разумные люди. На шее или руке у Сережи красовался бы пластырь, потому что они бы уже давно нашли, извлекли и уничтожили маячок, а лисята мирно бы спали у него на коленях. Возможно, Олегу тоже выделили бы парочку для успокоения нервов. Быстрая инспекция окружающего пространства только подтвердила предположение о добровольном побеге: помимо коробки пропали подушка и плед с дивана, кожанка, кроссовки, пара теплых вещей из шкафа и рюкзак. Повинуясь нехорошему предчувствию, Олег обошел кровать с той стороны, с которой всегда спал, и приподнял матрас. Потом приподнял выше, хотя необходимости в этом не было — пистолет всегда лежал на строго отведенном ему месте, так, чтобы у Олега ушло не больше четырех секунд на скатиться на пол, достать его, прицелиться и выстрелить. Под матрасом было пусто. Это, с одной стороны, успокаивало, потому что Сережа не был совсем уж безоружен, а с другой, только усугубляло ситуацию, потому что Сережу надо было в любом случае найти, а он мало того, что был в лесу, напуган и, вероятно, чертовски на Олега зол, так еще мог начать палить без разбора. Времени на раздумья особо не было. Олег в последний раз прошелся взглядом по спальне, вернулся на кухню, прихватил из навесного шкафчика над раковиной фонарик, застегнул куртку под самый подбородок и вышел из дома. Внутренности все еще крутило от волнения и страха, но их получилось приструнить и угомонить: сейчас они только мешали. Нужна была ясная голова. Нужен был новый план. Представь, сказал себе Олег, что это еще одно задание. Похожее на предыдущее, но с немного другими вводными. У тебя сбежал заложник, его надо вернуть целым и невредимым и при этом не убиться самому, а то заложник вооружен и потенциально опасен. У заложника фора. С учетом тяжелой ценной ноши — не очень большая. Олег на мгновение прикрыл глаза и длинно выдохнул. Вариантов у Сережи немного. Уходить глубже в лес он не станет: во-первых, лисята, во-вторых, скорая зима, в-третьих, он знать не знает о следилке у себя под кожей. В-четвертых, он взял одежду, рюкзак и коробку, а значит, понес лисят в человеческом обличье, а не повел за собой в лисьем, значит, у него есть какая-то конкретная цель, до которой он планирует дойти как можно скорее. На его месте, Олег бы пошел в сторону цивилизации, а самый очевидный путь к цивилизации — это дорога. Олег посмотрел в сторону машины, но сразу отмел этот вариант и двинулся пешком. Машина слишком громкая плюс гораздо менее мобильна в лесных реалиях. Если надо метнуться за ближайший куст, то сподручнее это сделать на своих двоих. Расчет оказался верным: уже через сотню метров в пятно фонарного света попал отпечаток подошвы. Не такой четкий и глубокий, как от Олеговых ботинок, и немного другой формы. Повезло, что днем немного потеплело — мерзлая земля бы так не промялась и не сохранила память о чьих-то недавних шагах. Приободренный, Олег ускорился. Следы не шли непрерывной цепочкой, но встречались довольно часто, чтобы не сбиться с пути. Судя по всему, иногда Сережа нырял в лес, но потом, через какое-то время, снова возвращался на дорогу. Уже ощутимо смеркалось, температура воздуха неумолимо ползла вниз, а в какой-то момент с неба и вовсе посыпался мелкий редкий снег — первый в этом году. Красивый, колкий, каждая снежинка не больше пылинки. Олег чертыхнулся себе под нос — снег, если усилится или будет идти достаточно долго, грозился спрятать все следы — и снова прибавил шагу. Ноги начали уставать, руки без перчаток — мерзнуть, а вне фонарного луча уже не было видно ни зги, но возвращаться домой значило дать Сереже фору, которую уже не получится так запросто покрыть своими наемничьими навыками и скоростью. Олег прошел еще сколько-то, пару раз даже попробовал позвать Сережу, но быстро отказался от этой затеи: с голосом у него после ранения были проблемы, и кричать развесистое "Сережа, тебе ничего не угрожает, давай поговорим" на весь лес сначала было просто тяжеловато, а потом стало и вовсе невозможно. Фонарик скользил световым пятном по земле под ногами, выхватывая колдобины, ветки, следы шин. Олег резко затормозил и вернул луч на десять сантиметров левее: следы от шин были странные. Какая-то мешанина перекрывающих друг друга полос, как будто здесь, в месте, совершенно не предназначенном для такого маневра, попыталась развернуться машина. Следы были свежие. Олег отошел на пару шагов и осветил деревья вокруг. Ну точно, на одном, стоящем вплотную к дороге, была стесана кора — чистый разворот так и не осилили. Олег подошел и потрогал повреждения. Они были ощутимо ниже, чем если бы в дерево врезался, например, на своем джипе он сам. Легковушка. Посреди леса. Посреди ночи. Меньше, чем в тридцати пяти километрах от поселка. Олег мог назвать минимум четырех производителей, поставляющих следилки такого радиуса действия, сам неоднократно ими пользовался. Странно, но сердце даже не начало биться чаще — паниковать было нельзя. Вдруг Сереже все же удалось уйти? Вдруг прямо сейчас ему нужна помощь? Олег отошел до последнего обнаруженного следа от кроссовок и медленно двинулся вперед, скользя фонарным светом уже не по дороге, а по деревьям по бокам. Метров через пятьдесят он нашел, что искал: несколько сломаных ветвей и примятый низкорослый кустарник — и направился прямо туда. Здесь, в самой чаще, было даже проще: Сережа торопился, поскальзывался, снова ломал ветки, снова поскальзывался. Олег шел по этим отметинам, как гончая по следу, и вот теперь и сердце застучало в груди, и сделалось жарко от волнения и перебежек от дерева к дереву. В какой-то момент Олег и сам споткнулся о корень и чуть не пропахал носом землю. Направил на землю луч, и замер, потому что корень оказался вовсе не корнем. Олег споткнулся о лямку собственного рюкзака. Рюкзак был сброшен впопыхах, Олег присел на корточки и расстегнул молнию. Внутри обнаружился кусок мяса — Олег невольно улыбнулся, — завернутый в несколько полиэтиленовых пакетов, три пары носков и кредитка. Олег задумчиво повертел ее в пальцах. Кредитка это плохо. Если Сережа за ней не вернулся, значит, у него не было возможности вернуться. Черт. Олег застегнул рюкзак, накинул на плечо и поднялся. Дальше начался какой-то ад: следы провели его еще метров на сто вглубь, а потом начали путаться. Выхваченная светом земля была взрыта, явно лапами, а не кроссовками. Пару раз Олег находил чужие следы — армейские ботинки с жесткой подошвой, минимум двое человек. — Твою мать, — Олег остановился посреди того, что, судя по всему, было полем битвы, и пошарил фонарным лучом по окружающему пространству. Чуть поодаль мелькнуло светлое пятно, и у Олега как будто на секунду остановилось сердце. Он бегом добрался до лежащей вверх дном картонной коробки, слегка припорошенной снегом, и встал, как вкопанный. Переворачивать ее было страшно, но он пересилил себя. Даже пальцы не задрожали. Коробка оказалась пустой. Олег выматерился себе под нос и достал из кармана куртки телефон. Интернета не было и в помине, мобильная сеть ловила на полторы палки. Отыскав контакт Вадика, Олег отбил смску: "нужна помощь. срочно". Сообщение ушло только с четвертой попытки. Увидев заветную отметку "доставлено", Олег убрал телефон в карман, еще раз оглядел лес вокруг и уже развернулся уходить — нужен был интернет, нужен был Вадик, нужен был новый план, — как вдруг его внимание привлек тихий жалобный звук. Не веря своим ушам, Олег осторожно добрался до ближайшей ели. Звук шел откуда-то снизу. На мгновение он оборвался, но потом возобновился. Олег присел на корточки и очень осторожно раздвинул пушистые лапы. На земле, свернувшись клубком и дрожа от холода, лежал лисенок.