Менталитет иного толка

***

— Изуми! Где тебя черти носят! Ты время вообще видела?!       Тадааки стыдливо краснеет. Взбучка от матери, которая уже звонит своему сыну и вещает, что блудная дочь вернулась, ждёт Изуми. Аой недовольно бурчит в трубку что-то нелицеприятное в адрес своей сестры. — И с чьего номера ты мне звонила, а? — старшая Тадааки недовольно щурится.       Изуми тяжело поджимает губы и, оставляя обувь в гэнкане, заходит вглубь квартиры.       Разговор обещает быть не из приятных в любом случае.

***

      Он прибьет её. — Ну, слава богу, — охрипше выдыхает в динамик. — Все, понял. Иду домой.       И сбрасывает. Потому что у Аоя просто нет слов.       Он звонил сестре пять раз. Сколько раз она взяла трубку? Разумеется, ни разу.       Тадааки оббежал все улицы, посетил место, где у нее курсы, прошел всеми знакомыми дворами и не только. Выбежал из дома в ветровке и кроссовках. И все это ради того, чтобы его мама через час позвонила и сказала, что блудная дочь едет домой на такси (и если по-честному, то пусть уж лучше так).       Аой выдыхает искренне тяжело. Внимание привлекает черная глянцевая камри около дома, и Тадааки подозрительно щурится. Его и машину разделяет метров тридцать, но в густой темноте ночи он различает двух пассажирок.       Один из силуэтов — знакомый до лихорадочной трясучки, до тремора в пальцах. Второй же — неизвестный сто процентов.       Капитан баскетбольной команды сквозь прищур выцепляет шмотки оверсайз, какие-то браслеты на руках и выгоревшие под конец волосы — такие сливочно-белые.       Незнакомка забирает у Изуми черную кофту и садится обратно в машину. Тойота трогается, а девчонка быстрым шагом идет в сторону дома. — Кто это был? — позднее спрашивает брат. — А? — сестра виновато, но удивлённо оборачивается. — Ты о ком? — Та девушка, с которой ты ехала, — хмуро уточняет. — Кто это? Твоя подруга? Одноклассница? — Я... — Изуми тушуется. Она опускает голову, выдавливая: — ...я не знаю.       Тадааки промаргивается. — Не понял, — Аой, еще не успевший стянуть с себя обувь, озадаченно замирает в прихожей. — Что значит, ты не знаешь? — То и значит, — девчонка хмуро пялится в ответ. — Так, а ну марш все за стол, — командует мать. — Будем разбираться.

***

      Это пиздец, — смачный хлопок по лбу остается в комнате повисшим звоном.       Он реально сейчас прибьет её. За все то, что сейчас услышал.       Таинственной нахалке спасибо за заботу, однако её грубость ей в копилку не идёт. Пусть это и создавало впечатление реального человека, не желающего возиться хер пойми с кем. Зато грубиянку явно хорошо воспитывали в детстве, раз уж она не прошла мимо. И, судя по всему, вообще влезла в последние секунды до начала возможного... конфликта.       Изуми же отчитывается болванчиком, принимает на голову все шишки вместе с поздним ужином и горячим зеленым — уже с хризантемой — чаем.       Выслушав всё то, что о ней думают, пообещав носить с собой повербанк, одежду подлиннее, возвращаться домой раньше, Изуми сбегает сначала в ванную, а потом уже и в свою комнату.       Из головы никак не выветривается запах сливочной карамели и ванильного табака.       Тадааки плюхается на кровать звёздочкой. Надев на себя пижаму, она аккуратно переворачивается. И после, свернувшись по привычке калачиком, Изуми подкладывает ладони под щёку и закусывает губу.       «Вы что-то хотели от моей подруги?»       «Эй. Ты в порядке?»       «Надень.»       «Зайдем в магаз, и я отведу тебя домой.»       «Слышь, потеряшка. Кофту мне не забудь вернуть, как согреешься.»       Эта девушка была... странной. Не «неместной» — таких много, их легко отличить друг от друга. Иностранцы, приезжие, переводные,       А она была действительно странной.       Странная, потому что ввязалась.       Странная, потому что помогла.       Ощущение, что она какой-то сторонний персонаж из кривой реальной вселенной — это там, где у принцесс нож вместо языка, а принцы с белыми конями дохнут на первом же развороте. Изуми сминает губы, вспоминая её большие, черные округлые кошачьи глаза и грубоватый голос, словно с каким-то хриплым срывом на гортани. Он не был слишком низким или высоким — золотая середина.       Особенно, когда девчонка выражалась на своём языке. Тогда речь скатывалась с её губ горным и сносящим потоком — вместе со звенящим недовольством, рокотом и грудными выкриками.       Но если смотреть правде в глаза, то она... заботилась. Несмотря на внешнюю грубость, эта девчонка, в общем-то, дала ей свой чай, надела на Изуми свою тёплую удобную кофту, пропахшую кремом и одеколоном. Пахло вкусно, между прочим.       Не стала делать из Изуми жертву. Высказала ей всё, как есть. Дала совет. Привела в чувство. Доставила домой.       Тадааки от обиды сжимает одеяло в кулаки. Ведь ей искренне жаль, что она не узнала даже её имени.

***

      Поначалу утро кажется безобидным. — Ох, ками-сама, ну сколько можно? — Косяк. Доброе утро. Извините! — бодро отчитывается Стрельцова. — Зато с домашкой! — Вы каждый раз так говорите, — холодно щурится препод. — И каждый раз не вру, — Хошизора честно разводит руками.       Она опаздывает каждый раз стабильно на пять минут, отсиживает первые две пары и в перерывах спит на парте. Когда к двенадцати дня Стрельцова лениво выползает из класса в сторону столовой, то у автоматов её ловит какая-то девчонка. Ну, вернее... как «ловит». Скорее осторожно подкрадывается со спины: — Доброе утро, Хошизора-сан.       В голове щёлкает.       Откуда? Меня никто не зовёт по фамилии...       Стрельцова напрягается всем телом. Голос, прозвучавший в лопатки — приторно-мягкий, сладкий, воздушный, как сахарная вата.       И такой же противно-липкий, — любезно проскакивает в голове.       Хошизора оборачивается. Прямо перед ней — примерно того же роста девчонка.       Белая рубашка — выглажена. Бантик — симметричный. Лицо — как у фарфоровой куклы из дорогого магазина: безупречное, пустое и раздражающе вежливое. Стрельцова машинально кривит морду при виде нечто настолько идеально выскобленного. — Как вы себя чувствуете после вчерашнего? — Ты кто? — Меня зовут Имада Цубаки. Я — член дисциплинарного комитета, — миленькая улыбочка внезапно приклеивается к лицу. — Но ты можешь обращаться ко мне «Цубаки-сама».       «Нихуя себе», — чёрные глаза практически лезут из орбит. — А не дохуя ли чести, куколка? — ошалело, как бы между делом поинтересовалась Хошизора. — К слову: а что это вчера было такое особенное?       Стрельцова — вновь в оборонительно-атакующем. На лице — гримаса отвращения и недовольства, острая улыбка оголяет десна. Насмешливая ухмылка и взгляд свысока даже при одинаковом росте. — Помимо того, что ты покалечила бедную Уэно-сан? — кукольно удивляется член комитета. — Хошизора-сан, на вас поступают жалобы. Вы ведёте себя неподобающим образом, — ровным, слегка высоким голосом заявляет Имада.       И с каждым её словом Стрельцова хуеет всё жестче. Глаза вновь округляются. — Так-так, — злая, нехорошая улыбка приклеилась к губам. Неори вдруг свела брови у переносицы и опасно сощурилась. Цубаки скачет по охерительно тонкому льду. — И что теперь? — Если кто-то в нашей школе ведёт себя… нестабильно, это влияет на всех.       Понеслась. — Волнуешься за стабильность? — Неори щёлкнула дверцей автомата. — Скажи прямо: ты хочешь, чтобы я вела себя потише, поприличнее и подальше от нормальных людей или что? Я ваши косвенные доебы в рот ебала расшифровывать, — любезно скалится Ника. — Нет-нет. Я просто надеюсь, что вы не подставите нашу школу, — всё так же сладко улыбнулась Цубаки. — Учителя сейчас особенно внимательно наблюдают за… адаптацией иностранных учеников. Особенно с таким прошлым.       С каким это — таким, сучара.       Стрельцовой, быть может, и хотелось бы поинтересоваться, но личность в виде Имады почему-то раздражала до зубного скрежета — так ведут себя хитрожопые подлизы с кукольной рожей. И на большее, чем посыл на хер, они никогда не располагали.       У Неори был урок. И очень плохое настроение. — Надеюсь, твоё фарфоровое ебло не треснет до обеда, — в лоб швыряется Хошизора, скривившись, и быстро выруливает за угол, не дожидаясь реакции.       Если Цубаки очень хочется войны и геморроя — она их получит.

***

      Субботнее утро — вещь приятная и безболезненная.       Была бы, — кисло думает Ника. Но трёхчасовые тренировки в десять утра никто не отменял, и поэтому Стрельцова с тихой завистью пялится на сладко спящих членов своей семьи.       Это ж надо было Коле так по-тупому угораздить — взять и забыть собственную сменку... в теории, Нике бы хер забить и пойти отсыпаться, но в Кобе нет Яндекс курьеров, а потому Стрельцова тихо бесится.       Форма-то нужна. Игра-то скоро.       Ника молча материт свет сквозь зубы, когда напяливает спортивки, кеды на низкой посадке и вываливается из дома. Коля будет ей здорово должен.

«Смотри я в хлам

Смотри в глаза

Смотри я в ноль

Танцу-уй сама»

      Дядя Скрип и папочка GSPD — лучшее успокоительное с утра пораньше в её ушах. Разумеется, там же и Пошлая Молли, и DEAD BLONDE, и Ирина Кайратовна. Казахский реп, русский реп, рейв, фонк, что-то медлительно-сладкое, горько-ностальгичное — например, плёнка, например, Земфира или Звери — у Ники богатый треклист. И это же скорее строгая гарантия, что раньше часу дня Стрельцова ни на кого орать не станет.       Во всяком случае она чертовски на это надеется. В руках — жестяной чёрный термос с горячим чаем. Чёрным, с чабрецом и мятой. Стрельцова ленно щёлкает ключами от дома, запахивая свою кофту. На улице солнце решило всем выжечь глаза, поэтому Ника напяливает солнечные очки в начале октября и большие чёрные наушники.       Мешок на спине — какой-то красно-синий, с символикой самбистов — в котором валяются новые спортивные кроссовки и пластиковый пакет на запястье — бутерброды с остатком шашлыка и сочными овощами. Ника позаботилась и по утру сделала из них тосты. И чай. Чёрный с бергамотом, потому что Коле больше нравится такой.       Ника шагает ровным темпом — не в развалку, но и не бегом — и мозгами на самом деле не здесь. Мозги остались дома — и нет, не в старом арендуемом красиво-традиционном домике в районе Сакамото.       Сейчас утро — субботнее, тёплое. Слишком шумное, что периодически дёргает обратно, но тем не менее — такими утрами они с ребятами в пансионе зависали друг у друга в номерах или в компьютерах.       Это были настолки, карты, приколы. Шутки, юмор, много дофамина — Ника горько кривится от мысли, что родители так нагло украли у неё ещё целых два года в общежитии с её друзьями.       Разумеется, Ника в курсе всех событий. Разумеется, новый Лесин бойфренд после своих недавних кринжовых высказываний может на хер катиться, Ника его дистанционно обложит ещё столько раз, сколько потребуется. Разумеется, в ситуации с Уэно Деля её поддержала, а сама уже зовёт домой на вкусные жареные пельмени с душистым чаем.       Ника ощущает себя обособленной от всех, и это так блядски тяжело. Стрельцова и не замечает, как за своими размышлениями уже доходит до школы.       Так, ну... а дальше я хз, — выдает её мозг и заставляет идти ко всем трём спортивным залам.       Коле написать сейчас, быть может, и стоит, но Ника ставит на то, что он переодевается и не ждёт её так рано. Стрельцова стучится в первую стальную дверь.       Ей открывает высокий — блять, реально высокий, он походу выше даже Коли — блондин с пронзительными густыми зелёными глазами. Выражение лица у него до дружелюбного спокойно. — Утро, — она лениво кивает и задирает солнечные очки на макушку. — Волейбол у вас? — Утра, — отвечают ей. — Нет. Это во-он там, — парень любезно высовывается и тычет пальцем в самый дальний зал. И следом, не удержавшись, он кривовато усмехнулся. — Что, болельщица?       Ника в ответ кривит лицо так, словно она зажевала весь лимон разом. — Фу, блять. Ещё чего, — блондинчик удивлённо округляет глаза на такие реплики. Ника поясняет: — Иду давать брату люлей, из-за которого я встала ни свет ни заря с его дурацкой сменкой. И похавать заодно.       Секунда-две. Парень напротив разражается приступом звонкого хохота. — Как мило с твоей стороны, — тот беззлобно усмехается. — Родственники, хули, — она беззаботно пожимает плечами. Ника уже собирается уходить к нужному залу, как её одергивают с таким любопытным: — Стой! Так ты сестра...?       Нео оборачивается. Склоняет голову и молчит, взглядом предлагая угадать. Парень лукаво щурится с полуулыбкой. Делает ставку: — Хошизоры.       Хошизора молча и выразительно моргает, чуть кивнув. И следом прикладывает указательный палец ко рту, чуть более глубоким голосом сообщая: — Только не надо направо-налево галдеть об этом. Не хочу портить репутацию золотого мальчика. — Понял тебя, — медленно, важно кивнув, проговорил он. Неожиданно скакнув чуть вниз на лестницу, парень протягивает руку. — Я Хирано Шинджи.       Ника удивлённо смотрит на протянутую руку.       Он дружелюбный. Не послал, хотя я влезла на его тренировку. Милый. — Сестра Хошизоры. Но можно просто Нео.       Она жмёт его руку и видит прорезавшееся удивление во взгляде напротив. — Стой, так ты... та самая Неори? Из класса 2-4.       Хирано видит, как тускнеет девичье лицо напротив, покрываясь сначала раздражением, а после и равнодушием. — Слава летит вперёд моего имени, не так ли? — с горьким ехидством фыркает Хошизора. И у Шинджи не удерживается за зубами: — Мне похер на сплетни.       Ника вновь задирает голову. Уверенность в его густых зелёных глазах — самая чистая и настоящая, как кажется Нике. Он всё ещё не выпускает её руку и почти самую малость сжимает твёрже. — Будем друзьями?       Ника пялится на него во все глаза и, как нехуй, ляпает в лоб: — А давай. Ты из какого класса? — 2-5. — Чуть-чуть до меня не дотянул, — Стрельцова весело улыбается. И жмёт руку крепче, следом выпуская. Она озорно растягивает губы. — Я из 2-4. Приятно было познакомиться! — Ты милее, чем твоя репутация, — напоследок объявляет Хирано, которого хватились в зале. — Ой, всё. Я побежал. Кэп мне щас голову оторвет. — У-уф... удачи! — Спасибо, — Шин сверкает очаровательной улыбкой, подмигивает и сматывается обратно. Только-только он закрывает дверь зала, как перед глазами материализуется капитан: — С кем это ты там трепался? — хмурый взгляд Тадааки режет почти физически. — Да так. Знакомая путь спрашивала. — Ага, — тот щурится. Кидает ему баскетбольный мяч в руки. — Дуй на разогрев. — Да, шеф, есть, шеф!       Аой хмурится. У них скоро начало сезона и оплошать уж никак нельзя. Сидящая на скамье Изуми внимательно записывает чужие косяки и ошибки. О плюсах, разумеется, она не забывает.       Стрельцова же, получив маршрут, топает к залу, где её ждёт это длинное русское недоразумение. Дойдя практически до самых дверей, из открытых ворот вылетает волейбольный мяч — да с такой скоростью и свистом, что вызывает удивление.       Ника провожает его недоуменным взглядом и, недолго думая, идёт за ним.

***

— Тц, чёрт, — злится Атсуму, у которого уже в третий раз за сегодня сбоит атака.       Целился-то он в брата. А попал на голову выше чужой башки. Такой результат его, очевидно, не устраивал.       Но что не устраивает его ещё больше — так это вставшая в дверях фигура.       Какого чёрта, — содрогается Атсуму.       У Мии — мгновенно хлынувшая горячим кровь по венам, жгучее раздражение и вместе с тем настоящая злоба. Осаму же, проследив траекторию, оборачивается. И следом он лишь криво усмехнулся.       О, сейчас будет шоу.       Осаму смотрит на идущую к ним Хошизору в солнечных очках и внутренне веселится. У Хошизоры — безразличный ко всему вид, чёрный термос в левой руке, и правой она легко подкручивает-перекатывает волейбольный мяч. — Салют, мышонок, — Неори кивает ему, в очередной раз прокатывая мяч по предплечью. — Привет, — кивает в ответ, с ноткой веселья. — А кто это у вас такой меткий? — с ленцой, саркастично-беззлобно интересуется Нео. — Угадай, — ехидно советует Осаму, которого тут же перебивают громким: — Эй! — он идёт через весь зал, игнорируя удивлённый взгляд Арана.       «А, блять. Ну, неудивительно», — сразу же искривляется в лице Ника. — Это тренировочный зал, — недовольно срывается с его перекошенных губ. — Здесь посторонние... — ...не носят кроссовки в мешках, да, — завершает она, нехорошо щурясь. — Я в курсе. Но мне всё же похер, так что- — Повтори?       На лице Мии сгущаются тучи.       Атсуму кипит, кипит молча, потому что если он сейчас откроет рот, то выплюнет что-нибудь слишком грубое, слишком нелицеприятное — Кита всыпет по первое число. Атсуму смотрит в упор: на эти гребаные солнечные очки в середине октября, на это высокомерное лицо, на этот похуистичный взгляд, который сжирает его изнутри.       Она ведёт себя как грёбаный бог, решивший прогуляться по улочкам Кобе со скуки. И походка её, и поза, и глаза — господи, как же невероятно отчётливо в них плещется это пренебрежение.       К нему. К этой команде. К этой школе. К этим людям.       Ко всей грёбаной Японии, судя по всему. — Да поебать мне, — и лениво кривит губы, оголяя острые клыки-тройки в улыбке.       Внутри Мии военными батареями разрывается ярость. Он смотрит:       На эти идиотские очки, как будто она на подиуме, а не в зале.       На этот мяч, который она крутит с видом «меня всё это не касается».       На выражение лица — это высокомерное «вы тут все одинаковые, и мне скучно».       У Мии гневно сгорают все внутренности, когда он рокочет грудное: — Слушай сюда... — О, привет, родная!       Хошизора неожиданно лезет поперёк. Он говорит что-то на иностранном, но звучит это так задорно, тепло и с грудными нотками, что Атсуму лишь молча скрипит зубами. — Приветики, — Ника переключается на русский. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — О том, какая же ты невероятная, охуенная и как я вообще мог мечтать о такой сестре? — Ага-а-а.       Стрельцова расплывается в детской шальной улыбке, но этого никто, кроме её брата не видит — тот загораживает её спиной, закрывая от всех.       В том числе и от недовольного сеттера. Тот, к слову, продолжает смотреть. Не на неё — он её даже не видит. Норайо стоит вполоборота и полностью заслоняет сестру собой.       Но он слышит её. Этот довольный, ленивый голос, как будто она только что вышла из спа, а не ввалилась в тренировочный зал как у себя дома. Эти иностранные слова задорные, отрывистые, но вместе с тем плавные и какие-то слишком... домашние. Тёплые.       Тёплая — она?       У Мии откровенно сводит челюсти. — Подскажи, пожалуйста, а что ты опять сделала? — спрашивает Коля, жестами указав на блондина за спиной.       То, в каком состоянии стоит Атсуму... обычно после такого соперники за сеткой огребали по десять мячей за раз и сверху парочку крайне грубоватых высказываний. Как его умудрилась довести до такого состояния его сестра? Да, Коля, в общем-то, и не спрашивает, потому что лучше, чем в Xbox, Ника играет только на нервах. — Кроме того, как появилась? — Стрельцова весело вскидывает бровь. — Да ничего. Спросила только, кто такой меткий, — и ехидно подбрасывает мяч в руке. — Мда-а, — Стрельцов делит с ней улыбку. И, забрав у сестренки мяч, сменку и еду, тот целует её в лоб и обнимает, говоря: — Спасибо, солнце. — Всегда пожалуйста, — лопочет довольным, разморенным тоном. Жмурится солнечно, когда крепко прижимает к себе широкие плечи и встаёт на носочки.       Атсуму молчит. Только смотрит. Когда она резко переключается на иностранный — и тон у неё становится живой, дружелюбный, почти ласковый — Атсуму чувствует, как зубы сами собой сжимаются до противного скрежета.       Голос. Интонация. Слова не понимает — но чувствует. И это выводит из себя ещё больше.       С ней можно нормально, оказывается? Это просто не для всех?       Когда она жмурится, обнимая брата, в нём вскипает очередная волна ярости — и даже не из-за них, а из-за того, что это всё не имеет никакого смысла.       Сначала — ледяной фронт, потом — домашнее солнце. Кто ты вообще такая?       Он отводит взгляд. Не потому что устал, а потому что, если ещё секунду будет смотреть на эту сатирическую сцену — сорвётся. Нагрубит, ляпнет что-нибудь колкое, острое — Атсуму лопатками чувствует ледяной взгляд капитана и понимает, что это того не стоит. Что Кита даст по тормозам сразу же, а Мии слишком впадлу отбывать штрафные наказания за грязный язык.       Поэтому, когда эти двое прощаются, Атсуму делает короткий шаг в сторону Хошизоры и раздражённо, мрачно ему советует: — Держи свою девушку подальше отсюда, — карие глаза гневно щурятся. — Если, конечно, она не хочет себе проблем.       Лицо парня вытягивается в удивлении. — Девушка?       И следом становится холоднее, чем что-либо в Антарктиде. — Это моя сестра.       Железо, прозвучавшее в его охрипшем голосе, припечатывает к паркету. Где-то на фоне у парней отвисают челюсти. Бьётся об пол молтеновский мяч. Атсуму всё ещё зол, но в его глазах видно лёгкое потрясение.       У Стрельцова между делом опасно гуляют желваки на острых скулах, и взгляд режет хирургическим скальпелем, когда он на выдохе жёстко сообщает: — И если кто-то захочет ей проблем — мне не впадлу сломать ему череп.       Тишина — густая, вязкая, тяжёлая — висит ещё добрых секунд пять, пока сбоку не раздаётся: — Что у вас происходит?