Менталитет иного толка

***

      Атсуму в бешенстве. — Что у вас тут происходит?       Он плотнее сжимает челюсти.       Спорить с Хошизорой — не с Осаму, Араном или кем-то ещё — за гранью желаний Мии. По многим причинам: они в одной команде и сеттеру не нужны лишние конфликты внутри волейболистов; не нужна эта тяжёлая и напряжённая атмосфера; не нужна нервотрёпка из-за разладов в команде. Сверху к этому, Хошизора — достаточно тяжёлый оппонент для споров. Он невероятно хорошо жонглирует словами, здорово подбирает аргументы, да и принципы у него железные. К тому же...       Атсуму крепче сжимает пальцы в кулаки. Не от злости, а на всякий случай. Потому что во взгляде напротив висит глухое предупреждение и стальная голимая решительность в случае чего втащить Мии профилактических лещей уже сейчас. Чего сам бы Атсуму на деле не желал. — Всё в порядке, — первым отзывается Норайо. Тот не смотрит на капитана, словно он вовсе для него не существует.       Мия чувствует, как пара глаз, цвета соломы и асфальта, переходит на него.       А в кофейно-густом взгляде напротив — пустота. Атсуму не может прочесть.       Он, человек, считывающих практически всех, как нехуй делать, не может понять ни жеста из мимики Стрельцова. Тот выдает все эмоции дозированно, по чуть-чуть. Вот как сейчас — лёгкий наклон головы вперёд, как бы означающий «у нас же всё в порядке, ведь так?». У Мии скрипят зубы. — Ничего не происходит, — легко говорит Атсуму, отвечая капитану.       Он протягивает руку, требуя вернуть мяч.       Грёбаный мяч, так не вовремя вылетевший из зала.       Хошизора перекидывает его одними пальцами, Мия ловит не глядя — и тут же разворачивается, уходя в другую сторону зала.       У них, вообще-то, уже идёт тренировка. Весь её остаток, к слову, проходит в так себе атмосфере: Хошизора молчалив, как удав. Он смотрит на остальных так, словно одно лишнее слово, и он будет готов разменяться с кем-нибудь грубостями. От Стрельцова за десять метров несёт тишиной и холодной угрозой — так же, как и от Мии.       Атсуму, закрывшись раздражением, только и делает, что раздаёт острые пасы и такие же замечания. Он тихо зол и потому сосредоточен — отчего не стесняется тыкать первогодкам и иногда даже сверстникам по поводу игры. — Здравствуйте! Извините за опоздание..! — Тамура проскальзывает мышкой. Тренер ей кивает.       Опоздавшая на полчаса Котоне смотрит на разворачивающийся в зале бойкот и не понимает совсем ничего.       Что-то… не так.       Не то чтобы кто-то кричит. Просто воздух — как будто разбитый, он гудит тишиной, как лампа, у которой сдох конденсатор.       Внутри — некомфортно. Она мельком осматривает зал. Атсуму — колючий и злой, раздражённый донельзя. Осаму — впервые молчит, не говоря ни слова. Суна хмурится чаще обычного и вообще не отсвечивает на пару с Араном — у того взгляд сосредоточен чаще на Хошизоре, чем на мяче. И, собственно, сам Хошизора — с таким взглядом, будто бы ему насрать на всех вокруг, и играет он не с командой, а над ней.       Тамура прижимает к груди планшет и медленно уходит к стене. Садится на скамью. Делает вид, что проверяет расписание.       На самом деле она просто пытается отдышаться. Словно в этом зале вместо кислорода — натянутая резина, и каждое движение как будто по натянутой проволоке.              Кто-то должен что-то сказать, — думает она. Потому что иначе кто-то точно взорвётся, и тогда быть беде.       Когда наступает перерыв, Котоне решается действовать. Кто-то пьёт. Кто-то уходит в туалет. Кто-то делает вид, что тянется. А Тамура аккуратно подсаживается рядом с Араном. — Что у вас тут стряслось? — шепчет взволнованно. — Вы все, как на иголках!       Аран медленно поворачивает к ней голову. Взгляд у него уставший. Не сонный, не ленивый — именно вымотанный. — А тебе зачем? — Хочу понимать, что за ад тут творится.       Аран невесело усмехается, опуская голову. Вздыхает. — Помнишь ту девчонку, Неори? Когда у Хошизоры была свиданка, а мы подглядывали, — Котоне кивает. — Так вот, это не девушка Хошизоры. Это его сестра.       Тамура вздёргивает брови. — Ну. Неожиданно, — удивляется она. — Атсуму, видимо, подумал, что она… ну, из тех. — Каких? — не поняла Тамура.       Аран щурится, но всё же говорит: — Таких, кто лезет к нам, потому что мы "волейболисты" и "крутые". Кто вечно вешается на шеи, фоткает у раздевалок, шлёт тупые сообщения, — Котоне, слыша это, закономерно хмурится. Она задумчиво выдаёт: — Она не такая.. — Вот. А он ляпнул. Мягко, но… этого хватило. — И что?       Аран наклоняется вперёд. — И Хошизора сказал, что если Атсуму ещё раз… — он замолкает, мотает головой. — Короче. Очень по делу, но очень жёстко, — от сказанного, глаза Котоне лезут на лоб. — Они что, подрались? — Нет. Но Хошизора легко мог. И все это поняли. — То есть теперь они играют, как будто сцепились, но при этом молчат? — щурится Тамура. — Ага. — Ну и блин.       Они замолкают. — Ладно, я пойду. А то попаду ещё под горячую руку. — Ага, давай, — уже тише говорит Тамура.       Парни возвращаются в строй, и Котоне переживающе хмурится.       Атсуму её друг. И она знает его запал слишком хорошо — исходя из того, что сказал Оджиро, можно сделать вывод, что слова Мия не подбирал. Тамура переводит взгляд на Хошизору, и от одного только его вида становится до холодного неуютно — тот словно чужой.       Слишком равнодушный. Слишком отстранённый.       Слишком, чёрт возьми, ледяной. Менеджер морщится, вспоминая их взгляд.       «Отвечай, когда я с тобой разговариваю»       Неори смотрела на неё так, словно Котоне была раздражающим тараканом на пластиковой парте.       «Слышь, менеджер. Не визжи так, а»       Норайо угрожающе сверкнул глазами так, будто бы ещё одно слово — и он вышвырнет её за ворота этой школы.       Тамура невесело усмехается, чётко улавливая сходства. И даже сейчас..       ...чуть смуглая кожа. Чёрные, как густая и вязкая кофейная гуща глаза. Цвет волос. Осанка с расправленными плечами. Походка в развалочку. Холодный сканирующий взгляд. Постоянные руки в карманах. Металлические кольца на пальцах. Вид, словно все им должны. Манера речи. Заразительная лень в глазах. Острые ухмылки и широкие ядовитые улыбки, когда того требует ситуация. Иностранный акцент при повышении тона.       Тамура почти удивляется, как она не замечала этого раньше.

***

В бесконечном поезде зациклены рельсы по кругу

Здесь нет стоп-крана или станций, чтобы сойти

Ты засыпаешь и плавно тянешь мне руку

Под монотонный стук колёс я остаюсь совсем один

Ты вези меня, пустой вагон

Я заодно в этом преступлении

Твоё тело вроде замерло

Но вдруг услышу сердцебиение-

      В голове — светлые кучерявые пряди и карамельно-карие, ореховые глаза.       Ника улыбается по горькому нежно. Потому что они играли в тридцать три на старой коробке. Потому что они пели это вместе, потому что это такое родное, потому что-

«Золотце»

Салют, стрелка

Как ты?

Поболтаем вечером?)

      Потому что Федя Снегирёв — всё ещё Никино золотце. Потому что Федя очаровывает своим смехом и острой улыбкой, потому что Нике нравится его охуевшее и наглое поведение; Стрельцова по-честному каждый раз тихо дрожит всеми рёбрами, когда с его уст срывается нахальное и тёплое «стрелка» или «Николька». Снегирёв всегда пах мятой и уличной свежестью — в своих затасканных худи и металлических браслетах на руках.       Стрельцова печатает ему улыбчивое «разумеется)», и говорит, что свободна всю ночь.       Ника помнит мягкость золотисто-белых кудрей, карие глаза и-       «Слушай сюда.»       Хриплый низкий рокот неожиданно быстро вспыхивает в голове.       Такие же блондинистые пряди. Тот же взгляд карамели и лесного ореха. Средние, острые губы, которые созданы для ядовитых и самых красивых улыбок. Плавный изгиб. Прямой нос. Чёткий контур бровей.       Стрельцова аж хуеет от неожиданности. Она дважды промаргивается и замирает столбом посреди тротуара.       Атсуму Мия — чертовски красив. Ника не дура, чтобы врать себе об этом.       Но... — её лицо покрывается холодным мрамором. — Это херня.       Это всё херня — подобного просто пиздецки мало. Мало, потому что внешность — лишь фасад. Глянцевая обложка никогда не привлекает, если человек ведёт себя, как еблан. А Мия Атсуму так себя и ведёт — вызывающе, слишком нагло, слишком... этих ебаных «слишком» в нём слишком. Прямо чересчур много.       Крашеный зачастую смотрит на всех так, словно он победитель в этой жизни. Он просто безбожно нахальный для японца, вообще не думает, перед тем, как говорит, и славится тем, что в лёгкую разбирает соперников на волейбольном поле — на что Стрельцова, к слову, могла бы и посмотреть. Но Атсуму раздражает её на уровне жестов, голоса, даже того, как он поворачивает голову и смотрит на других сверху вниз. Она замечает его наглую улыбку, полуприкрытые насмешкой глаза, расслабленную позу человека, который заранее уверен в собственной победе. Это тип, который привык получать всё просто за то, что существует — яркий, заметный, популярный. Вокруг него много людей, много шума, много внимания, и это вызывает ещё больше омерзения.       Одними словами — невыносимо самодовольный мудак.       Примерно такая характеристика в голове у Николь на тему Мии. Не Осаму. Тот — мышка. Волосы у него такие же пепельные. Он тихий, любит поесть, достаточно умный и вполне островат на язык. И то, как он лишь парой слов умудряется выбесить своего одноклеточного близнеца вызывает внутри Стрельцовой глухое, смутное удовлетворение.       Стрельцова возвращается домой и плюёт на всех этих узкоглазых. Она хочет есть, обнять своего брата и весь день просидеть за альбомом.       А вечером — ей обещали позвонить.

***

      Спортзал выдыхает паром — внутри пахнет мокрой резиной и выгоревшей силой. Парни расходятся. Тамура — у стенки, собирает протоколы. Атсуму скидывает форму, хмурый, залипает в бутылку воды.       Тамура не торопится. Но когда он проходит мимо — говорит негромко: — Дойду с тобой до станции, окей?       Он хочет отмахнуться. По реакции видно. Почти говорит «нет».       Но смотрит на неё — и видно, как за щекой ходит мышца. — Ладно, — бросает. — Только не ной, если я буду идти быстро.       И они идут вместе до станции — пешком минут двадцать. Темп ходьбы у Тсуму — нервно-раздражённый, и Котоне, знающая своего друга уже не первый год, просто в лоб выстреливает: — Что у тебя с... Неори?       Мию дёргает. Будто током простреливает. — Да она больная!       И он вываливает всё. От начала, с их самой первой встречи. С того удара поддых.       И говорит. Говорит-говорит-говорит. Как он не ожидал этой наглости, этой... мнимой вседозволенности. Она делает, что хочет, говорит, что хочет, и ведёт себя просто невероятно раздражающе. У Атсуму каждый раз зубы скрипят от желания послать её далеко и надолго. Но что толку? Она не исчезнет из школы, и, уж тем более, это не изменит... её. Этот взгляд. Походка. Манера речи. То, что она швыряется словами, как иглами, и каждый раз слишком точно выбивает из равновесия, даже при этом не стараясь. Эта заразительная лень. Холод в глазах. Презрение. Слишком яркое, слишком колючее, слишком...       Этих гребаных «слишком» в ней слишком. Прямо-таки слишком дохуя.       Котоне неопределённо хмурится. — Она... бывает и другая. — Чего? — Мия кривится. Тон у него — откровенно неверящий. — Ты что несёшь?       Тамура неуверенно ежится и рассказывает в ответ: про Кобаяси, про тех, кто её задирал. Про расписанные маркером лица обидчиков. Про то, как на неё смотрела Джун: словно Хошизора — восьмое чудо света, опустившееся ей на голову.       Котоне вспоминает, как Хошизора заслонила плачущую навзрыд девчонку и глаза у неё горели ледяным пламенем. Помнит, что она ходила в учительскую, что-то громко кричала, а после староста их класса в поклоне благодарила Неори.       Он слушает.       Про Джун. Про то, как та пряталась за ней, как смотрела на неё, как будто на комету. Про учительскую. Про старосту. Про маркеры на щеках. Про то, как Неори врезалась в систему, будто это её личный враг.       Он не перебивает, но взгляд — злой. Прищур — острый, режущий. Как если бы не верил. Не хотел верить — просто не мог. — Ты серьёзно сейчас? — хрипло. — Я видела это сама, Тсуму.       Он закатывает глаза. Резко втягивает воздух сквозь зубы. — Ну да, супергеройша с кольцами и в кедах. Спасительница несчастных. Травлю остановила, всех отчитала, учительскую разворотила.       Голос — всё жёстче. С каждым словом — как стекло в горле. Тамура вздыхает, но молчит. Атсуму долго смотрит в сторону. Потом, уже тише: — Мне насрать, кого она там спасла. Это… просто очередной её трюк. — Трюк?       Он резко поворачивается. Усмехается ядовито. — Ты реально думаешь, что она этого не просчитывает? Что не понимает, когда, на кого, как нажать? Как выглядеть крутой, врезаться в чью-то память. Как стать другой. Как заставить тебя думать, что она — особенная.       Он сжимает кулак. Ладони побелели. — Это не доброта. Это — игра. И она в неё играет чертовски хорошо.       Тут же — глуше, сдержанней, злее: — И мне плевать, сколько она там спасла. Она смотрела на меня, как на пыль у дороги и делала вид, будто ей всё можно. Будто у неё броня, а я — просто… гвоздь в стенке. Безымянный. Ничего не значащий.       Он резко сплёвывает в сторону. Машет рукой, будто отгоняет призрака, и делает вид, что просто раздражён.       Но внутри дрожит. Не от страха — бессилия. — Она… — выдыхает. — Она будто создана, чтобы вышибать из равновесия. — Может, просто не боится тебя, — шепчет Котоне. Атсуму резко поворачивается и холодно щурится.       Потому что да, чёрт возьми. Нихуя не боится.       На станции он не прощается. Просто уходит. Быстро.       И злится на себя бешено — за этот запах табака и ванили, который до сих пор раздражает сознание.