𝟸𝟶.
7 апреля 2025 г., 21:43
***
Утро было обычным. И скучным. И даже обещало быть раздражающим — снова общие пары. Смежная физра между 2-4 и 2-5 — полный зал, звон голосов, шарканье кроссовок, редкие выкрики учителей, отскакивающие мячи. Кто-то зевает. Кто-то лениво разминает плечо. Атсуму скучающе с минуту оглядывается в толпе — и тут она. Чёрное пятно. Выходит из раздевалки и идёт по диагонали поперёк всех на линейку. Все в белом, в пастельных шортах или в ярких вставках формы — а она снова, блять, вырезана из другого дня недели. Как пятно нефти на льду — мерзко, но завораживает. Найковские треники с оттянутыми коленками, свободная чёрная футболка с белой галкой у горла, в которой она выглядит мелкой и упрямой, как карманный ураган. Волосы собраны кое-как, будто в последнюю секунду. Даже резинка на запястье чёрная. Лицо — неизгладимый похуизм. Мраморный, обледенело-скользкий. — Хошизора, форма, — лениво бросает кто-то из преподов. — Забыла, — так же лениво отвечает она. Даже не оглядывается. Не оправдывается. Не стыдится. Не дразнит. Просто «всё ещё не планировала меняться под вас сегодня — отцепитесь». Начинается пробежка. Простая, по кругу. Все носятся с разной степенью энтузиазма, больше для галочки. Атсуму несётся, как обычно — ни шатко, ни валко. А потом Мия — у которого чутьё работает по-животному остро — краем глаза выхватывает её. Чёрная клякса впереди, на шаг быстрее. Не вырывается, не бравирует. Просто… так идёт её темп. Из серии, так дышится комфортнее. Ноги работают легко, от бедра, спина прямая, взгляд — вдаль, будто ей вообще всё равно, что происходит. Не смотрит ни на кого, дышит ровно. Запястья вдруг голые, и со стороны (без этих металлических херовин — она их снимает?), вдруг выглядят до странного… тонкими? Мия отмахивается сам от себя — чё за наблюдения такие ёбнутые? Дальше разминка. Хошизора, это чёрное пятно, теряется где-то в конце строя. Атсуму коротко вертит башкой — движения у неё медленные, ленивые. Как у кошки, которую выдернули днём потянуться на солнце. Из неожиданного и странного — Хошизора вдруг улыбнулась. Остро, резко. И тут же уронила голову вниз, словно прячет это. Взгляд упал на её пальцы — те набивали ритм по бедру. Отщёлкивали, выстреливали; танцевало запястье. Атсуму вдруг хмуро прищуривается, глядя на ритмично покачивающуюся голову во всех направлениях — и… Охуеть. Его глаза распахиваются офигевши. Да ты гонишь, — хочется сказать. Белый наушник. Один. Левый. Капля, спрятанная за завитком волос. Почти не видно, но… Губы шевелятся. Почти неслышно, ритмично. Голова чуть качается. Пальцы на руках будто отбивают такт — то дёрнутся, то выгнутся, то сложатся в нечто, напоминающее гитарный аккорд. Она что — поёт? Атсуму всё ещё не верит в такое откровенное хамство. Промаргивается, словно стараясь принять на веру, что такие вообще существуют. — Наглость какая, — шепчет сам себе. Во время урока. С наушником. Подпевает. В трёх метрах от препода. Дальше — парная разминка. Мяч, броски. Расставляют их случайно. Ей попадается Хирано — высокий, с лукавой улыбкой, баскетболист из соседнего класса. Она мельком глядит на него, и губы чуть изгибаются. Не издёвка, нет — скорее, как будто говорит: ага, увидела. Давай играть честно. Атсуму с другого конца зала замечает: как она стоит. И как держит мяч. Что-то в этом не так. Хошизора стоит с видом, словно ей море по колено и горы по лопатки. Не волейбольно. Не баскетбольно. Вообще не спортивно, но как-то… владеющее. Слишком уверенно. Пальцы обнимают мяч — не крепко, а как бы привычно, слишком буднично. Ладонь скользит по поверхности, проверяя сцепление, будто не первый раз. Она слушает учителя, но при этом — двигается. Переходит центром тяжести с одной ноги на другую. Вальяжно. Мяч тихо катается от одной ладони к другой, отскальзывает по тыльной стороне, ныряет за спину. Она подхватывает его ногой — прижала к полу. Обвела по кругу, вдруг плавно покатила на себя — поддеть мыском, отчеканить, вскинуть острое колено. Мяч взмывает вверх почти по прямой и так же плавно падает ей в ладонь. И всё это — не глядя. Атсуму напрягает челюсть. Ему хочется хмыкнуть. Хочется сказать, что это понты. Но нет — слишком точно, слишком естественно. Это как у тех, кто на гитаре всё детство играл: пальцы сами живут. Она закручивает мяч на пальце. Один оборот, второй, тринадцатый. Кружит, будто детская юла. Ни взгляда, ни усилия — просто так вышло. И в этот момент — вдруг резко улыбается. Остро. Как будто музыка на том самом месте в треке. Где хочется закусить губу и подмигнуть себе в зеркале. Атсуму замирает. Ему становится интересно, какого хрена она слушает. Почему всё её тело подстраивается под ритм. И почему он не может оторваться.***
Хирано, смотря на мяч в пальцах, кидает на неё короткий взгляд. — Ты играла? Голос у него лёгкий, нейтральный, как будто просто спросил про погоду. Но глаза прищурены — следит. Смотрит, как она в очередной раз отстукивает пас об пол, отбивает, прокатывает по себе. Поймала, крутанула, отбросила — без шороха, без усилия. Словно не волейбольный мяч, а яблоко в кухне. Хошизора на секунду замирает, потом — ухмыляется. Чуть, криво. — С чего взял? Тот лишь хмыкает. Он кивком указывает ей в руки — то, что и как она делает, дано далеко не всем. Неори хмыкает в ответ. — У меня просто руки из плеч. Он улыбается, но не отстаёт: — А с плеч — в кольцо? — Иногда в морду, — беззлобно парирует она, продолжая подкидывать мяч, подбирать его одним пальцем, закручивать — почти лениво. Словно руки занимает. — Детство богатое. Было всё, — и вдруг задорно усмехается, добавив: — Даже кирпичи. — Даже кирпичи, — повторяет он, и будто запоминает. Внутри фразы — лёгкое уважение. Хошизора не уточняет. Не говорит, что во дворе, что на коробке, что с пацанами, что со старшими. Что мяч был один на всех. Что не в кольцо, а об стену, пока не отобьют. Что ей всегда приходилось быть чуть жёстче, чуть быстрее — чтобы не отлететь в борт. Не говорит, что не плачет никогда — ведь плакс не зовут играть больше. Не говорит, что училась вести мяч под музыку. Как по вечерам вместо сна она гоняла тени по асфальту под басы из колонки вместе с братом. Она просто улыбается. Ленивая, лукавая улыбка. Секрет. И в этот момент Атсуму, стоящий у другого края зала, снова улавливает каждое её движение. Как будто та играет не с мячом. А с пространством. С людьми. С ним. И ещё не ясно — специально или так просто устроена. Задание меняется. Теперь — парные пасы волейбольным стилем. Стандартная отработка: стоишь напротив, пасуешь вверх, ловишь. Скука для любого из команды. Но не для зала, забитого непрофильными учениками, которые либо вяло кидаются мячом, либо ржут, промахиваясь с полметра. Хошизора остаётся в паре с Хирано. Он принимает мяч — кидает вверх — и тут… Она возвращает. Чётко. Движение чистое, от бедра. Пальцы складываются почти в правильный треугольник. Не идеально, не «по учебнику», но… работает. Хирано, похоже, тоже не ожидал. Его глаза чуть расширяются. Но он не останавливается — наоборот, усиливает темп. А она — подхватывает. Тело подстраивается, ловит ритм, входит в такт. Ни одного выбитого мяча, ни одного рваного паса. И тут Атсуму снова смотрит. Вроде бы случайно. Но взгляд не отрывается. Вдруг — он видит, как она на автопилоте отфутболивает другой мяч, залетевший к её ногам, не глядя — точно по направлению к паре мальчишек, которые его потеряли. Как будто это вообще не вопрос. Мия хуеет. Она даже не посмотрела на него. Она отрабатывает пасы. И двигается при этом до безобразного легко. Быстро. Не делает лишних шагов. И вот уже пас — ещё пас — ещё один — и всё это выглядит, как отработанная партитура, где вместо нот — движение мяча. Да ладно?.. Он хмурится. У неё не просто получаются возвраты — у неё ритм. И стабильность. Как будто она это делала раньше. И не просто в школьной секции. Как будто она играет. Не здесь. Не с этим мячом. Но где-то — играет. И не смотрит на мяч. Вообще. — Чёрт, — вырывается у него сквозь зубы. Мяч отлетает слишком высоко — Хирано прыгает, достаёт — и, приземлившись, смеётся. — Ты что, врёшь про то, что не умеешь играть? Хошизора только отмахивается: — Я и не говорила, что не умею, — она насмешливо улыбается. — Просто я… хорошо подстраиваюсь. Под других. И в этот момент мельком косится — не на Атсуму напрямую, но… в ту сторону. Как будто знает, что он смотрит. И снова — та резкая, хищная улыбка. Мия отворачивается. Мяч в его руках вдруг кажется тяжёлым. Как будто кто-то добавил внутрь градус зависти.***
Команды делят наугад. Мяч в центре. Атмосфера — не напряжённая, но и не расслабленная: типичная школьная физра. Кто-то серьёзен, кто-то смеётся, кто-то ноет. Хошизора же гуляет по полю. Первый мяч. Её команда — в атаке. Мяч летит назад, чуть вбок. Очевидно, теряют. Хошизора лениво смотрит на дугу полета, буквально провожая головой. И вдруг — делает широкий шаг. Она одним движением разворачивается на пятке и, не глядя, хлестко сгибает колено — мяч с хлопком выбрасывается в воздух из-за спины, глухо отскочив от задней части подошвы кед. Криво, неточно — но достаточно, чтобы товарищ дотянулся. Атсуму замирает. Свист разрезает класс: — Хошизора, в волейбол не ногами! — то ли зло, то ли удивлённо рявкает преподаватель. Она лениво поднимает руку, не вынимая другую из кармана. — Сорян, — и прячет её обратно. Ни капли раскаяния. Ни вины, ни интереса. Игра продолжается. И это чистая хрень по его мнению: Ощущение, что Хошизора выперлась курить сигареты во двор — то, как она передвигалась по полю, словно расхаживала по Версальским садам — как греческий бог с Олимпа вдоль своих владений. Ладно бы, на этом всё закончилось — так нихера же. Мяч перелетает на их сторону. Первый пас, второй — и оба дерьмо. Хошизора появляется за спиной какой-то девчонки и быстро выстреливает левой рукой — мяч со звонким шлепком летит почти через весь зал. Траектория — крутая, а темп слишком быстрый. Мяч врезается в тонкую нить сетки — разумеется, перелетает. Дразняще, насмешливо — его почти теряют. Мия хмурится. Подача? На ходу, как будто она уже идёт болтать с кем-то за гаражами. Приём? Да чем попало. Когда мяч явно набирает темп и внутри команды летит слишком быстро, Хошизора почти ласково гладит его снизу, поднимая выше, и закидывает эту гранату другой команде. Атсуму замолкает. На пару секунд реально перестаёт дышать. Смотрит. Как она отходит в защиту. Как страхует пацана с боку — одной правой. Просто протянула руку, вытянула пальцы — мяч не упал. Он видит, как парень с его команды атакует — сильно, в пол. Не попадает. Хошизора вытягивает ладонь наверх, словно от солнца прячется, и мяч отскакивает куда-то в центр. Они дерутся на сетке. Уже второе касание, ещё одно лишнее движение — и команда Хошизоры потеряет очко. Это ебаное недоразумение в чёрном делает выпад-подпрыг и взлетает воздушно. С одной ноги. Лёгкое, беспечное движение ладони — как будто кота сгоняет с дивана — и мяч оказывается на стороне Мии. Лицо — ни капли усилия. Ни азарта, ни «о боже, я невероятная». Просто — в моменте. Просто уличная коробка. Просто горячая картошка жарким летом через сетку. Просто игра не на счёт, а на не уронить. Просто умеет. И это не про понты — хотя всё равно выбешивает до зубного скрежета. Он считает: один, два, три, четыре. Пять. Пять ебаных очков. Это, блять, уже тяжело не заметить. Равно как и её руки в чёртовых карманах. Атсуму смотрит. Сначала с прищуром. Потом — с чем-то вроде… злости. Не открытой — внутренней. Потому что так не бывает. Играешь — играй. Не хочешь — сядь на лавку. Он подаёт. Ему возвращают. Он атакует. А потом мяч летит в её зону — и он почти уверен, что она пропустит. Потому что она просто не в настроении. Но она вытягивает ладонь — и мяч послушно отскакивает, потому что она выбивает его из зоны аута костяшками. Внутри у него — щёлк. Между переходами он подходит. Молча. Несколько шагов — вплотную. И выдаёт, сухо, без выражения: — Это что за хрень такая? — его брови съезжаются у переносицы. — Ты либо играешь, либо нет. Она глядит на него пару секунд. Недоуменно. А потом — резко, неожиданно — усмехается. Задорно, смешно. — Ты б до светофора ещё доебался. — Я серьёзно, — не отступает он. — Я тоже серьёзно, — Хошизора вдруг борзо, нагло усмехается. Говорит ему. — Свечку для начала поймай, а потом уже выебывайся. Мия хмурится. — Чего? Ника хмурится в ответ. Глаза — удивлённые. Она щурится, не веря: — Ты не знаешь? — Нет, — быстро, сухо и чуть слишком честно. И — вдруг — её лицо растягивает тёплой усмешкой. Неори игриво подкручивает уголок губ, задирая голову и пялясь на потолок. — Ну, значит… — она усмехается, словно что-то вспомнила. Взгляд её падает на мяч. Мия это видит. — Может, как-нибудь покажу тебе. И следом, как бы заранее: — Только не гугли. А то неинтересно. Губы у неё растягиваются в улыбке. Она идёт прочь — медленно-лениво, руки в карманах, походка в развалочку. Голова чуть склонилась — всё ещё слушает музыку. Скорее всего. Атсуму стоит. Не понимает, отчего руки влажно сжались в кулаки, а глаза раскрылись шире. Он вдыхает глубже, потому что где-то глубоко внутри теперь скребётся мысль — хочу. Хочу поймать эту свечку.***
Ника не ебет, кто такой этот Аой Тадааки, и почему она его интересует. Разумеется, это немного нервирует, но, блять, а что её тут в целом не нервирует? Это бесит, но от этого никуда не деться. Зато Ника знает, что у брата треня через час, а она ужасно голодная. Хошизора медленно движется к шкафчикам. Она готова завернуть в сторону своего, пока по ушам не выстреливает: — А, ну всё, теперь понятно, почему ваша волейбольная команда так сдулась. Стрельцова аж замирает. Стало любопытно. — Капитан сдох, а ты остался. Чисто как головная боль без головы, — брезгливо протянул один из них. Хираока, кажется — сутулый с вытянутым лицом и голосом, как у старого лифта. Атсуму зевнул. Настоящий, глубокий, нарочито громкий зевок. Смотрел мимо. На стену, на проходящих мимо девчонок. На всё, кроме них. — Вам, конечно, виднее, — лениво бросил он. — Вы же в любой команде максимум — скамью запасных греете. Второй — Иидзима, тот, что всегда в затасканных палёных брендах — фыркнул: — Большой ты стал, Мия. Только вот орёшь больше, чем забиваешь. Волейбол у вас что, по визгу теперь оценивают? — Крашеный, не надоело? Он замер. Перевёл глаза влево. Хироака прищурился: — О, твоя фанатка прибежала? Хошизора, лениво привалившаяся к шкафам, проигнорировала слова в свою сторону. Всё ещё держала руки в карманах брюк. И смотрела на него. В упор. Прямо в глаза. Взгляд — спокойный, прохладно-рассеянный, с лёгкой нотой интереса. Атсуму недоумённо поднял бровь. Она расслабленно пояснила: — Стоишь тут в одиночестве, хуйню эту слушаешь, — Хошизора слабо качнула головой. Бровь вскинулась. — Не скучно? — Эй, мы тут вам чё, для фона?! — Я фильтрую, — в тон ответил ей Атсуму. Мысленно ехидно усмехнулся. — Полезный скилл, — она понимающе кивнула. На полуслове её обрывает хохот — мерзкий, тупой. — Слышьте, женатики, вы там не наговорились еще?! — Нифига себе! Слышь, Мия, у тебя с фан-базой всё так тухло, что теперь и психованные иностранки в почёте? — хохотнул Иидзима. Нео моргнула. Перевела на них взгляд. Медленно. Её лицо искривилось с таким смаком, что Мия едва не заулыбался. Ника морщится, как от лимона, кривит губы, нахмуренно-недоумённо, с таким придирчивым щуром, где между ресниц угадывается: «ты чё, долбоёб?» — смотря на двух узкоглазых ебланов, и стреляет глазами — вновь на Атсуму. — Крашеный, — она театрально приложила руку к груди. И очень. Очень тяжело выдохнула. — Извини меня. Честно. Я была уверена, что это ты мозгами не блещешь. Хошизора оборачивается и смотрит на футболистов так, как обычно смотрят на больных раком детей — сострадающе. С чувством голимого сожаления. Она на выдохе закрывает рот ладонью: — А тут такой пиздец… — Слышь!.. — Хули ты там вякаешь?! — Я в ахуе… — она тихо удивляется. Рот спрятан за ладонью, глаза округлены, бровь вверх. Смотрит на сеттера. — Они хоть на японском-то понимают?.. Я, если надо, могу переключиться на английский. И эта интонация была настолько искренней, что Мия почти охотно верит, что она говорит серьёзно. — Не поможет, — Атсуму лениво прислоняется к стене, потягиваясь корпусом. Хироака же, походу, пошёл в жёсткий перекос. — Чё сказала? — Сказала отчётливо, — холодно выплёвывает Хошизора. Глаза темнеют. — Если ты альтернативно одарённый — могу продиктовать в лицо. Мия усмехнулся — невидимо, уголком губ. — Ну, давай, если ты такая резкая. Может, и на площадке такая же крутая? — Хираока качнул плечами, набычился. — Или язык у тебя работает, только когда бить не надо? Че, зассала в баскет два на два? Ника моргнула. Глаза вдруг округлились. Громкий задиристый смех резко прокатился вдоль улицы. Стрельцова запрокидывает голову и раскатисто, заливисто хохочет. Следом, отсмеявшись, она неверяще глядит на парней. — Ты уверен? — она широко, с ядом улыбнулась. Неори лениво шагнула вперед и насмешливо вскинула подбородок. Посмотрела на них презрительно, с издёвкой — как смотрят на зажравшихся ублюдков. Тон вдруг стал серьёзным и тихим. Так говорят люди со знанием дела. — Баскетбол — это бетон и коробка. Там не до нежных коленок. — Хироака, как нога? — скучающе подхватил Мия. Хошизора хохотнула. Кинула быстрый взгляд на Атсуму — тот лениво скользнул глазами по футболистам. — Царапинка ещё не прошла? Хираока зашипел, но развернулся. — Идём, Иидзима. Мяч возьмём. Сейчас я этой тёлке покажу, кто тут ржать будет! Они ушли. Быстро. Не бежали — но почти. Тишина висела недолго. Мия, не глядя, прервал: — И что это было? Он перевёл на неё глаза. Лицо — каменное, почти нечитаемое. Стрельцова поначалу безынтересно смотрела в спину уходящим футболистам, а после рассеяно заметила: — А на что похоже? Голос у неё был всё такой же — ровный, будто и не она пару секунд назад растоптала двух крикунов под подошвой. Она медленно повернулась к нему, чуть поднимая бровь, как будто спрашивая: ты серьёзно сейчас? Мия пожал плечами, как бы нехотя. — На акцию доброй воли. Нестандартно. — Странно, — она медленно моргнула. Посмотрела ему в глаза. — А мне казалось, что это похоже на «надоело слушать, как те, кто ничего не знает, много пиздят». Мия немного нахмурился. А после — странно сощурился. — Пошли, — беспечно фыркнула Хошизора. И следом, не поворачиваясь, добавила: — Нам ещё этих мудаков по бетону размазывать. Атсуму усмехнулся. Уголком, самым краешком губ. Вечер неожиданно решил стать в разы интереснее.
