Менталитет иного толка

***

Первый час ночи.

Дом семьи Мия.

      Все пошло по пизде. Официально.       Ника сидит, сгорбившись на стуле, а рядом невменяемый Мия. Она рассказала Канзэ всё, что произошло: от ловли у косяка вплоть до последней секунды.       Пальцы — в замке, упертые в переносицу. Стрельцова выдыхает скривившись — словно кислород, идущий из легких по горлу, причинял ей реальный дискомфорт. — Он спит, — спокойно сказал врач. — Реакции стабильны. Температура, давление — в пределах нормы. Организм борется.       Ника только кивнула. А потом, спустя минуту, устало, почти издалека: — Вы… можете просто сказать мне, что ему больше ничего не угрожает? Только честно.       Голос у неё был низкий, прокуренный не табаком, а задавленный под тяжестью ночи. Монотонный, как у взрослого, который видел слишком много. Уставший, как у хирурга после десятичасовой смены.       Канзэ задержался взглядом. Неори подняла глаза.       Смотрела вглубь. Внутрь, въедливо.       И смотрела так, что было почти больно.       От углей внутри зрачков. От густого блеска на кофейных радужках. От того, как была плотно поджата челюсть, сдавлены губы, но немного кривились мышцы на щеке. От того, насколько живо читался её взгляд:       Боль. Обида. Сожаление. Гребаное почти-отчаяние. Сырая злость и разъедающая тревога.       И просьба — громкая, надрывная, такая надсадная, что сердце дергает. Чертово желание: убедите меня, что я все сделала правильно.       Что я не опоздала. Что я не угробила бы его. Что я бы действительно не убила бы человека, отдав предпочтению сделать «как лучше», а не «как надо было».       Коля предупреждал. Он говорил. Орал на неё — звони в больницу, похуй на реестр, жизнь важнее волейбола и репутации.       Атсуму тогда точно было бы лучше сейчас. Он бы не висел на грани смерти. Если бы они сразу посадили его в такси и ломанулись бы в ближайшую больницу, где есть капельница и санитары.       Ему бы точно было бы лучше сейчас. — Физически — нет, — сказал Канзэ. — Психика… будет восстанавливаться медленно. Мия пережил шок, дезориентацию, гиперстимуляцию на фоне потери контроля. Его… здорово потрепало.       Она выдохнула. Лицо перекосилось, она кивнула. Не удивлённо — подтверждающе. Знала.       Она не удерживается — и тянется к нему. Ласково обводит лицо пальцами, касается высветленных прядей. Черт, мягкие. Сбивает налипшую челку со лба. — Он бредил, — она смотрит на Атсуму. И кривится так, словно ей выворачивает все суставы. — Звал. Реагировал на меня. Только на меня, — оборачивается на врача. — Почему?       Она озвучивает это «почему?» — и снова смотрит на Мию.       На выцветшую кожу. На синяки под глазами. На пересохшие губы, неожиданно тонкие запястья — Нике хочется кричать, потому что так быть не должно.       Блять. Да это же крашеный. Громкий, охуенно-сильный, дохера-выносливый. С этой своей волчьей белоснежно-белой улыбкой, лисьим прищуром и ямочкой на щеке, когда дерзит слишком нагло. С бархатной хрипотцой и насмешливой интонацией в язве. С этим уверенным взглядом, пружинистой силой в теле и дебильно-приятными поступками.       Почему, Мия? — Принимая вещество, он лишился опор, — ровно отрезает врач. — Телесных, социальных, когнитивных. Всё было для него, как бумажный театр. Кроме одного. Вас.       Ника нехорошо хмурится. Канзэ выдерживает такую паузу, что ей становится не по себе. Обычно так делают перед тем, как сказать что-то важное. Он продолжает: — Видимо, его подсознание решило, что вы.. безопасны.       Ника дернулась. Реально — напряглась всем телом, подала корпус вперед. Слова ударили не по коже, а глубже — в грудь, в ребра, в ебаное сердце, которое предательски ёкает от такой глупой правды.       Ведь правда решил. Он же звал тебя. Смотрел, как потерянный смотрит на самого родного человека. — Он… — губы поджались. — Он ни в жизни мне не доверял.       Её сознание громко и едко ржет — тупица. Настолько сейчас цинично прозвучали Никины слова, что она снова скривилась под налётом собственного нежелания увидеть очевидное.       Глаза раскрой, идиотка.       Губы поджимаются до боли обидчиво.       Он звал тебя ёбаной звездочкой. Мороженым на кириллице. Вензельной сказкой. Красивой, как пустая улица.       Мне для тебя все эпитеты вспомнить или твои недоношенные мозги наконец-то поймут, что он не одну ночь вынашивал эти мысли?       Канзэ говорит: — Сознательно — нет. Но в бессознательном нет логики. Только инстинкт. И… запах.       Стрельцова зажала руки в кулаки. Сталь отдалась болью в пальцах — она сдавленно, сквозь зубы выталкивает: — Каждый раз, как я приближалась, он.. дышал глубже. Как если бы.. — косится на врача с этими своими большими глазами — оленёнковыми. Боится озвучивать. — Как если бы.. он узнавал меня?       Канзэ кивнул. Не с удивлением — с пониманием. — Запахи — один из самых древних триггеров у человека. Даже под веществом — особенно под веществом — мозг цепляется за якоря. Если кто-то пахнет, как «спасение», он за этим запахом пойдет куда угодно.       Тишина. Секунда. Две.       Стрельцова давится воздухом — всхлип беззвучный, на грани содрогания грудной клетки. Глаза — влажные, щека изнутри закушена.       Блять. Твою мать.       Ну, за что ей, а? Почему же так блядски больно? Особенно от мысли, что вот он, крашеный японец-придурок, которому она при первой же встречи дала поддых, доверился ей?       Ей — грубой, заносчивой и иностранной. Да, честной до дрожи в коленках, но это всё, что у неё есть. Атсуму не должен был. По всем правилам. По всем ебаным канонам, по которым они живут.       Но он выбрал. Осознанно и неосознанно.       И кто она теперь, нахрен, такая, чтобы проигнорировать это?       Ника сделала глубокий вдох. Чуть сморщила нос, прикусила губу. Запустила пальцы в волосы и резко выдохнула, будто только сейчас позволила себе дышать по-человечески. — Скажите… — глаза у неё в пол, голос медленный, спокойный. — Ему же понадобится психолог, ведь так?       Она сломано качнула головой вбок. Следом — глухое, горькое: — И не потому что слабый. А потому что.. ну, это про обман, сорванные границы и насилие над телом. — Обязательно, — кивнул Канзэ. — Это травма. — Вы… знаете какого-нибудь хорошего? — она поднимает взгляд на врача. Глаза покрасневшие, но голос неожиданно сухой и глубокий. — Кто работает с… таким. И подобными ситуациями.       Он посмотрел на неё чуть внимательнее.       Потому что Хошизора спрашивала не для себя. Ни секунды. Ни одной гребаной мысли о том, что будет делать с этим она — только про него. Про волейболиста, который час назад едва не захлебнулся в собственных стонах, цепляясь за её ладонь, как за канат. — Да. Я дам вам контакт.       Короткий вздох. Канзэ тянется к листку бумаги. — И если вам тоже… когда-нибудь… — Мне не надо, — отрезала она. Резко, но без ярости. Просто, как факт. — У меня есть, с кем поговорить.       Канзэ чуть сощурился. Посмотрел, помолчал. Он положил планшет на стол у стены, выдохнул и, будто невзначай, бросил: — Я видел людей, которые в панике… лезут в интернет, звонят матери, или начинают заливать водой, когда уже поздно, — держит паузу. — Вы — нет.       Хошизора подняла глаза на него. Ровно. Без благодарности — будто не ждала ничего подобного. Он чуть сдвинул подбородок, как человек, решивший всё-таки назвать вещи своими именами: — Сбить температуру — было правильно. Особенно быстро, — вздыхает. — Водка — сильный спирт. Действенный, если нет физраствора. Обтирание — классика. Работает.       Голос у него оставался всё таким же спокойным, но не отстранённым. Он не читал лекцию — отдавал должное. — А считать с ним — вслух, ритмично, за руку, за шею, за плечо…       Он впервые улыбается — коротко, еле заметно. — …Вы стабилизировали дыхание, снизили уровень тревоги, зацепили за якорь. Это… чертовски грамотное решение.       Ника чуть качнула головой — типо «да. хорошо. буду знать». Без самодовольства. Просто отметила. Канзэ прищурился: — Вы держали его не как девочка, которая боится, а как человек, который решил, что ему сегодня умирать некогда.       Он сделал паузу. Затем, чуть тише, твердо: — Всё, что вы сделали, было правильно. Ни одной ошибки. Ни одной.       Молчание. Тяжёлое. Плотное, как пар в бане.       Ника вдруг выдохнула коротко и хрипло. Ни облегчения, ни гордости. Просто… сброс. Как будто кто-то наконец сказал ей, что можно не держать всё одной рукой. — Спасибо, — сказала тихо. — Не мне, — ответил он. — Мии.       Молчание снова затянулось. Канзэ поправлял что-то в своём планшете, но взгляд — всё ещё на ней. А она…       Она вдруг приподняла голову. Голос хриплый, тихий, будто оттуда, где больше нет паники — только сухой запрос: — Скажите. А.. если бы… — вдох-выдох. — …А если бы мы позвонили вам на полчаса позже?       Врач резко не ответил. Сначала — посмотрел. Слишком долго. Слишком честно. А потом всё же сказал, не увиливая: — Если бы температура не упала, дыхание оставалось спутанным и ты не держала его на грани сознания…       Он сделал паузу. Короткую. Но она звучала, как диагноз. — Через сорок минут у него могли начаться судороги. Через час — сердечная аритмия. После этого — отказ ЦНС и…       Он смотрит в упор. — Дальше уже не я, а морг.       Стрельцова не пошевелилась. Ни брови, ни глаз. Только… челюсть чуть свело. Канзэ всё же добавил — не для того, чтобы добить, а чтобы назвать вещь по имени: — Вы вытащили его в последний час. По всем протоколам — он должен был уйти в кому. Но он не ушёл. Потому что вы с братом сработали быстрее, чем скорая бы доехала.       Он сделал шаг ближе. Тихо. Спокойно. Но с тем уважением, которое врач в Японии не говорит вслух чаще пары раз в жизни: — Вы спасли ему жизнь.       И.. блять.       Она резко, будто отключился рубильник, уткнулась лицом в ладони. Не спряталась — уткнулась, как будто хотела продавить пальцами не кожу, а всё, что копилось под ней.       Ребра пальцев — ко лбу. Сильно, давя. Большие пальцы — в виски. Как будто только так можно остановить пульс.       Выдох — глухой.       Сорванный. Рваный.       Ресницы — влажные. Дыхание как после бега, после драки, после ночи, в которой ты держал чьё-то чужое тело и не был уверен, дышит ли оно.       Она шепчет сама себе. Не словами. Шепчет всей спиной, каждым движением пальцев: господи, дошел, он реально дошел. Слава богу я тогда обернулась, господи, спасибо.       И тут же — как будто от пощёчины — щурится. Снова слёзы.       Ника зажмуривается, губы дрожат. Плачет молча — слезы скапливаются на ресницах, висят — и не капают. Она просто сидит. Голову всё так же — в ладони.       Живой. Просто живой. Господи. Слава богу. Просто живой.       Она просидела так минут пять. Может, меньше. После — села ровнее. Протёрла лицо рукой. Слёзы — назад, в тело. Голос всё ещё сиплый, но уже собранный: — Сколько с меня?       Канзэ не понял. — Что? — За сегодня. За повторный. За психолога, когда подберёте — столько, сколько ему нужно раз пусть ходит. И ещё по одному приёму от каждой специальности, если потребуется — кардиолог, невролог, эндокринолог, да хоть шаман с бубном, — и машет ладонью в воздухе неопределенно резко, как от мухи отмахиваясь.       Она поднимает на него глаза. Спокойно-серьезные, с налетом злости и усталости. — Если это поможет ему восстановиться — вообще не вопрос. Вся ваша денежная хуета, — она хмурится, морщась, и ворочает ладонью с легким раздражением. — Вы уверены? — он подозрительно щурится, сводя брови. — Это.. будет.. — Пол миллиона йен — достаточно? Есть еще сотня на второй карте.       Он… моргнул. И следом охуел.              Как человек, который точно не ожидал, что девочка, выглядящая как школьница в потрепанных спортивках, вывалит бюджет частной клиники на стол, не моргнув глазом. — Это много, — только и выдохнул он. — Заебись, — кивнула Ника. — Значит, будет ходить по врачам, — она выдохнула тяжело, но уже с облегчением. Откинулась на спинку стула, будто уже решила для себя этот вопрос и на одну проблему стало меньше. — Деньги это не проблема.       Пауза. Канзэ кивнул. Уже не как врач — как человек. Почти уважительно. — Ладно. Составим график. Я сам проконтролирую, чтобы Мии не дали ничего лишнего. Восстановление будет включать базовую диагностику, стресс-панель, сон, психику, сосуды.       Она устало моргает, чуть дернув головой. — Как скажете, — и разводит руками, мол «тут вы дирижер — указывайте». — Повторный приём — послезавтра. Я вас запишу.       Он открыл планшет, начал записывать. Пальцы чёткие, уверенные. Но взгляд, скользнувший по ней — всё ещё с оттенком: что за девочка вообще такая. Откуда. Какого хрена. — Оплата? — Сразу.       Хошизора открывает телефон. Говорит: — Номер продиктуйте.       Он диктует. Ждет десять секунд — и уведомление вспыхивает в кармане штанов. — Психолога оплачу позже. Когда вы мне сообщите, как только будет кто-то подходящий. И чтобы ни одного чека через него, — она вскинула острый, прямой взгляд. Смотрела хмуро, почти с угрозой. — У него итак дел будет по горло. Не хватало ему еще финансовых приколов.       Канзэ кивнул. Молча. Только вбил сумму и мельком посмотрел, когда сработала оплата — всё. Два приёма уже оплачены. Остальное — в процессе. — Номер карты закреплён, — сказал он после. — Остальные приёмы будут приходить на него, но с возможностью переадресации. Я укажу вас как ответственную. Только... — он щурится с подозрением. — …если он узнает, и вдруг начнёт кипятиться?       Хошизора чуть усмехнулась. Горько, вкривь. — Ну и хуй с ним, пусть орет, — выдохнула. — Это лучше, чем если он будет лежать вот так. Я хочу видеть его живым, а не дохлым.       И, да, так и быть, быть может, я разрешу ему купить мне кофе. Если он захочет. Сам.       Фыркнула — насмешливо, с терпким оттенком грусти. Чуть повела плечами: медленно, с тяжестью. Не в жесте силы — в истощённой ясности.       Канзэ закрыл окно оплаты. Отложил планшет, ещё раз посмотрел на неё. Не сверху вниз — в упор.       Словно не мог решить, кто перед ним: старшеклассница в спортивках или взрослый человек, который только что оплатил лечение на сумму, на которую в Токио можно жить два месяца.       Девочка, которую стоило бы сейчас отправить домой спать. Но вместо этого она сидела, поджав одну ногу, с пустыми глубокими глазами, и в голосе — ни капли сломанности. Только: «Сколько? Куда? Когда?»       Он чуть дернул уголком губ. Никак. Не в усмешке. Просто факт принял.       «С такой бы в бизнес. Цены, сроки, контакты, холодная башня. А она… крашеного волейболиста спасает в полвторого ночи. Из трипа. И за это платит, как за первый транш в недвижку.»       Он выдохнул. Сдержанно. И почти с уважением сказал: — Удивительно. Но с таким подходом он, возможно, правда выкарабкается быстрее, чем я думал. — У этого придурка нет выбора, — проворчала с легким раздражением. — Потому что в противном случае я ему голову оторву, и вместо башки у него реально будет волейбольный мячик.       Канзэ еле заметно усмехнулся. Почти невидно — но тепло. Человечески. Она подняла глаза, медленно. И уже тише, но твёрдо: — Я могу позвать его брата? — в его интонации мелькнуло что-то.. очень схожее с семейным тоном. — Осаму, наверное, с ума там сходит. — Конечно, — кивнул Канзэ. — Порадуйте его. У Мии стабильные показатели, можно заходить по одному. Но без истерик. Пусть просто… сядет рядом.       Стрельцова кивнула. Встала. И — первый раз за весь разговор — в глазах мелькнуло что-то светлое.       Не спокойствие, не уверенность. Скорее.. надежда. Когда она вышла в коридор, Канзэ на мгновение закрыл веки и подумал:       Если таких, как она, в этой стране хоть десять — у этого мира есть шанс.