Менталитет иного толка

***

Арендованный дом.

После разговора с Тагути Айаме.

      Он понял, что что-то не так, когда его плечо вдруг перекосило от боли.       Хват — железный. Сора не успевает обернуться, как его вдруг дёргают вниз и на ухо выдыхают на злом спокойствии: — Стяни ебальник. И молча пиздуй за мной.       Холодная рука вдруг ласково заскользила вниз — вторая, по предплечью. Удобно перехватила ладонь — полностью — и каким-то камнем царапнула изнутри. Пальцы вдруг крепко пережали кожу. — А иначе я тебе ебало прям здесь об стойку сломаю. А потом еще и руку.       Бармен дергается. Он резво оборачивается и видит перед собой в упор ожесточенно ледяной взгляд.       Хошизора смотрит на него глазами последнего отморозка и этот взгляд исподлобья вызывает дрожь в позвоночнике у любого, чей IQ хотя бы выше пятнадцати.       Черные. Угольные, прозрачно-густые глаза. Ровно настолько, чтобы во мраке среди импровизированных стробоскопов и кучи пьяных людей можно было принять её за какого-то психа.       Стрельцова старалась быть вежливой, и не выламывать кость уже сейчас. Получалось почти неплохо, но блять.       Хошизора пялится на этого ублюдка: на уёбскую кепку, на отвратительное ебало, на этот полуохреневший взгляд — и всё, просто каждая гребанная деталь в этом человеке вызывает у Ники жгучее желание переломать ему позвоночник.       Хошизору трясет от нефильтрованной ярости. От мысли, что этими руками он подмешал дерьмо её крашеному придурку.       Сука. Только дай мне повод.       Бармен криво усмехается, явно не понимая. Но послушно кивает, потому что у таких дебилов чувство любопытства выше инстинкта самосохранения. Стрельцова, не меняя положения рук, выводит его из общего зала. Сора что-то говорит — Ника вслушивается одним ухом, исключительно ради той информации, которая коснется Атсуму. Но нет, уёбок несет хуйню: — Слушай, а ты откуда такая злая? Быть может, тебе нужно немного расслабиться, м? — он влажно говорит на ухо. — Не обязательно угрожать мне, если хочет побыть наедине, крошка.       Тебе не понравится, — криво улыбается она себе.       То, что от ярости у Ники пульс долбит по вискам, Сора нихуя не видит. Равно как и то, насколько сильно поджата у неё челюсть и насколько плотно-увесистым стал шаг.       И вот так — медленно, почти ласково, за ручку — они уходят сначала за один пролет, потом за поворот и выходят к двери. Задний двор — где пусто и никого нет. Он открывает, они разворачиваются, и он же эту дверь закрывает. Улица дышит морозом и подступающим через почти две недели ноябрём. — Ну что, красотка, — он оборачивается с ухмылкой. — Зачем ты ме-       Он не договаривает.       Удар в желудок летит ему с такой силой, что телом он складывается напополам мгновенно. Глаза распахиваются, дыхание срывается, корпус дергает спазмом — острым, простреливающим, от которого мгновенно вены на висках.       Слёзы выкатываются на глаза сразу же. Еще секунда — и бармен летит с лестницы.       Он просчитывает не меньше пяти деревянных больших ступеней. Его швыряют с разворота, при этом силой приложив куда-то в землю — он бьется головой, ребрами, коленями, да всем подряд, перекатываясь мусорным мешком на скорости до асфальта. Дойдя до дорожки, его тело по инерции прокатывается вперед еще на метр.       Он хочет вскрикнуть — да не выходит. Хочет заорать «больная!», но вместо этого он слышит два воздушных, но крепких прыгающих шага.       Один.       Два.       Стрельцова приземляется на левый носочек и смачно врезается твердой подошвой мыска кед об ребра.       Из горла, все же, вылетает какое-то сиплое очертание крика.       Хошизора влетает в чужое тело ногой, все еще заставляя себя сдерживаться. Если она сейчас проломит ему ребра, те войдут битыми склоками в легкие — он захлебнется кровью прежде, чем она успеет вытащить из него информацию.       А это не дело. Как бы то ни было, крашеный сегодня — причина Никиной сдержанности.       Тело под ней матерится. Что-то сипит, хрипит, кашляет — да нормального ничего не выдает. Воздуха не хватает. И поэтому Стрельцова, грамотно пользуясь его попытками отдышаться, поудобнее разворачивает его тушу — прижимает спиной к асфальту, крепко придавив плечи. Где-то под подошвой хрустит чужое запястье — не больно, чисто для фиксации. Очередные маты. Пацан уже перешел на угрозы, Ника борется сама с собой, чтобы не выбить ему зуб. Колено — в тазовую кость, чтоб охуел от боли, неудобства и ощущения, что она может проломить ему бедро, если захочет.       Щёлк. — Заткнись, — выдыхает она.       Металлическое лезвие блеснуло в лунном свете ночной улицы.       Сора вздрогнул — откровенно, честно. Всхлипнул, попытался отстраниться. — Не дергайся, кретин, — Ника досадно морщится, раздражаясь, что такие очевидности надо объяснять. Она грубо впечаталась в его подобородок и небрежно надавила. Шея обнажилась. — А теперь слушай меня очень внимательно.       Глубоко вздохнув, Хошизора вдруг ласково провела ножом по коже — едва касаясь, остриём. Сора задышал чаще. — Я задаю вопрос — ты отвечаешь. Попытаешься соврать мне — и, поверь мне, — Стрельцова вдруг опасно, нехорошо улыбнулась. — Тебе очень не понравится. Я знаю, как сделать тебе больно. И, если по-честному, я очень хочу.       Николь наклоняется к его уху и шепчет на выходе с диким удоволетворением: — Я тебя так отмудохаю, что кишки намотает на ступени. — Н-не надо! Я скажу в-все, что хочешь! — грудная клетка под черной рубашкой начала вздыматься уж больно резво. — Честно! — Вот и договорились, — обманчиво ласково улыбнулась Неори. — Потому что иначе тебя ошмётками раскидает по тайге где-то посреди России. Пойдешь на корм местной фауне.       Сора всхлипнул. Глаза уже влажные. Хошизора вдруг потеряла напускное веселье. Лицо стало матовым — холодным, нечитаемым и слишком злым. — Ты подмешал наркотики высокому блондину.       Сора поджимает губы и чуть кивает. Хрипло. Удушливо. — Что было в стакане? — холодно. — Э-экстази, — сипит он. — Толчёный. Две… две с половиной таблетки.       Она замирает. Глаза округляются.       Голос хрипнет. — Что? — Э-экстази. — Сколько? — Д-две.. с половиной.       Нож без предупреждения вонзается под челюсть — сильно, в кость, до красной струйки. — ТЫ ОХУЕЛ?! — рявкает на звонком русском.       Рука задрожала — пальцы кольцами забились об мощный корпус складного ножа, плечи зло дернулись. Рот скривился как у бешеного зверя. Дыхание сорвалось.       Блять. Атсуму. Две с ебаной половиной МДМА.       Да он же сейчас сдохнет нахер от этой дозы.       Сердце задергалось, глаза забегали. Челюсть сжимается так плотно, что у неё зубы скрипят друг на друге.       Хошизора мгновенно выдернула свой телефон из кармана и набрала брату. Срочно, экстренно. — Да? — Коля, вызови врача к Мии на дом. Дело дерьмо, это пиздец, я серьезно. — Понял, что врачу сказать? — Мии дали две с половиной таблетки. Ща, секунду, — она переключается на бармена. — Где ты достал это дерьмо? Оно чистое или с примесью? Алкоголь был в соке? — Н-нет, не было. — А экстази? — Я.. я не- я не знаю, — глаза у Стрельцовой вдруг мрачно почернели. Блять. Дерьмо. — С черного рынка. Там легко достать!       Хошизора, не выдержав, глубоко вздохнула. Ловко перекрутив нож в ладони, она крепко сжала его в кулаке и с чувством врезала костяшками до хруста в чужом ебле. — Блять, он даже не знает, что скормил ему, — шипит Ника в трубку. — Короче, скажи, чтоб рассчитывал на самое дерьмовое сочетание. Доза: две с половиной, алкоголя не было.       Коля угукает и отрубается.       Господи, спасибо, что он делает всё молча.       Ника выдыхает. Глубоко, медленно, зажмурив глаза до черных точек.       Когда Хошизора открывает глаза, Сора молится, чтоб его не убило сегодня. Скула — с трещиной, кровь стекает по лопнувшей коже. — Тебе пиздец, — охрипше рокочет сквозь зубы. — Как и тем, кто тебя заказал. К слову, кто это был? — черная бровь нехорошо дергается вверх. — И-иидзима! — сразу, навзрыд. — И Хироака! Их было несколько, мне просто заплатили! Клянусь! — Сколько их было? — Двое! Главных — двое! — А не главных? — Три.. или четыре.. там в чате всё есть! — Да ну, — насмешливо, ровным тоном. — Серьезно? А если по-честному?       Нож снова впился в кожу — уже ниже, где ключица.       Прямо в кость. Сора едва не заорал. — Т-точно-точно! — заикается он. — Больная! Убери нож! Я правду сказал! — Где вы переписывались? — тон Хошизоры тяжелеет. — В лайне. — Переписка осталась? — Да! Да! Я дам телефон! — Живо.       Он дрожащей рукой вытаскивает смартфон. Падает. Подбирает судорожно. — Пароль? — 2580!       Ника проверяет. Лезет в чаты. Кивает себе. Сует в карман. — Сколько платил? — Пятьдесят тысяч..! — Куда переводил? — На киви, на номер! Всё там в переписке!       Хошизора холодно, ядовито всматривается в его лицо. Взгляд — как лезвие под кожей.       Он выглядел мерзко. Узкие красные глаза, тонкие брови, отвратительное испуганное ебло. Радовало одно — наливающийся в будущем темно-фиолетовый синяк и распоротая кольцами кожа. Кровавые размазанные капли. Губы у него лихорадочно дрожали.       И вдруг, без предупреждения, с ласковой жестокостью, нож касается его щеки. Лёгкий нажим. До первой крови.       Сора вновь выдает писк. Хошизора зло склоняется ниже.       Голос — низкий хрип сквозь зубы. Бархатно-обманчивый. — Ты против воли подмешал дурь несовершеннолетним. Если я захочу, ты в первую же ночь пойдешь по кругу, уёбок. На зоне тебя встретят хуем по губам.       Его глаза вдруг распахиваются. Широко, дико. Стрельцова говорит на выдохе, с силой прижимая нож к коже. Ведет разрезом вниз — парнишка всхлипывает первыми слезами. — Потому что всем взрослым мужикам будет интересно, какого это — когда тебе сосёт визгливый мальчик с пирсингом на языке. Но рот-то не резиновый, а твое очко — вполне себе. А ты же у нас еще небось неразработанный, такой весь прям мальчик-мальчиком. Так что, поверь, выебут тебя там не раз.       Сора уже рыдает. Стрельцова нехорошо, вкривь усмехается. В словах звенит возможная правда. — Будешь хлебать чужую сперму на завтрак, обед и ужин в обе дырки, пока из тебя не сделают общественную шлюху.       Она отнимает нож от кожи. Шрам на щеке останется уродливый — на память. — Так что если ты всего этого не хочешь — завали ебало, бармен.       Он трясётся. Пищит что-то. Кивает.       Ника выдыхает. Гневно, резко. Секунда — и нос ломается.       Кровь фонтаном, Сора захлёбывается визгом.       Еще раз. С заносом, с заворотом корпуса — тяжелый, злой, с резким выдохом сквозь зубы.       Кровь льётся ручьём. Стрельцова поднимается с чужого тела. Обтирает кровь об его рубашку — сам бармен корчится на полу, держа лицо и захлёбываясь в боли. С его стороны вылетают давящиеся всхлипы, полустоны и чавкающие хлюпы.       Стрельцова пялится на него сверху-вниз и брезгливо морщится, как от дерьма. Тяжело выдохнув напоследок, Ника быстро складывает нож и, разворачиваясь, быстро срывается с места, потому что- — Потерпи еще немного, крашеный.              Ника бежит по ступеням наверх. ***       В машине — гул шоссейного ветра и рваное дыхание. Коля сидит у правого окна на заднем, уткнувшись в ноутбук. Пальцы летят по клавишам — код сыпется в потоках, как песок сквозь пальцы. Весь в деле. Весь в попытке отвлечься от реальности, которая ломится через стекла — всё, что можно контролировать, он контролирует. Мозг работает на отбой, чтобы не дать себе сойти с ума от злости.       Рядом — Ника. Левее — Атсуму.       Полубессознательный. С провалами в сознании. Голова откинута на спинку кресла, дыхание рваное, горячее.       Ника — посередине. Атсуму — у второго окна. Он почти стекает по сиденью. Голова запрокинута, губы приоткрыты, дыхание рваное, как если бы он только что пробежал километр с мешком на плечах. Глаза…       Потухшие. Мутные. Но всё ещё живые. Почти бессознательные, но иногда — он есть. На миг. На один глоток воздуха.       Окно специально открыто, с улицы тянет холодом. Машина тёплая, но сквозняк всё равно лезет под куртку.       Он дрожит. И вдруг — едва заметно — шевелится. Пальцы нащупывают воздух.       Движения неточные, неуверенные, но инстинктивные — как у человека, который ищет тепло.       Нику.       Что-то близкое. Знакомое.       Она оборачивает голову — и видит, как он тянется в её сторону. К ней. Атсуму поваливается ближе, лоб скользит по её плечу. Стрельцова рефлекторно ловит Мию за дальнее плечо, а его губы еле слышно выдыхают: — Холодно…       Запах. Он будто проваливается носом в её капюшон. Табак и ваниль. Свое, знакомое. Он неровно дышит, жмурится — слишком крепко, как будто боль в глазах или голове. — Эй… — Ника хрипло. — Крашеный, где болит?       Он не отвечает — только дышит. Губами касается её куртки. Ника видит его лицо сбоку: щека горячая, красная; губы трясутся, веки дрожат. Глаза полуприкрыты — не в фокусе, плавают. Смотрит будто сквозь неё. Или внутрь себя. — Блять… — выдыхает она. — Отит щас заработаешь, дебил.       И мягко — как только может — натягивает ему упавший капюшон. Поправляет, чтобы закрыл уши. Он чуть шевелится, ресницы дрогнули. — Ру.. ру-ку… — выдыхает он.       Ника тут же скользнула своей рукой — холодной, с кольцами — в его горячую. Утонула в разнице, сжала пальцы чуть крепче.       Он находит её вторую на ощупь. Прижимает к щеке — между скулой и шеей. Ника машинально обнимает лицо ладонью, проводит большим пальцем по скуле. Аккуратно. Почти нежно.       Держит его голову у себя на плече, смотрит в окно. Сердце грохочет — лишь бы успеть, лишь бы успеть.       И тогда — совсем тихо, как будто из пустоты: — み..つけ..た…       Она моргает.       Mittsuketta.       Переводит.       «Нашёл»       И неверяще округляет глаза. Сердце падает куда-то вниз — Ника медленно поворачивает на него голову и смотрит почти дико.       Его губы чуть приоткрыты, а голос почти не слышен. Но он сказал это точно — не бредом, не случайно. — Нашёл? — повторяет она. Хрипло.       У Стрельцовой внутри все туго пережимается. Стягивает сначала до боли, до нарывов изнутри — а после сочно лопается. Страшно и нежно одновременно.       Он не отвечает — только дышит и стиснул её пальцы крепче. Будто не хочет отпускать.       Ника смотрит на него — долго, въедливо. В её голове вспыхивает нервная Айаме:       «Он… стоял один. У стены. Выглядел немного потерянным. Будто кого-то искал».       Ника напуганно хрипит: — Крашеный, — голос нехарактерно дрогнул. — В каком смысле ты, блять, нашёл?       Нет. Нет-нет-нет-нет. Только не говорите ей, что он вообще появился на этой гребаной тусовке из-за неё.       Глаза — размером с блюдце. Страх заплясал под желудком. Атсуму не отвечает, но губы снова шевелятся. Он не говорит внятно — просто пальцы сжимаются крепче.       И вдруг — всего на секунду — его взгляд фокусируется.       Точно.       Чётко.       На ней.       Он просто смотрит.       Без слов. Без лишнего.       И Нике ломает дыхание — она вздрагивает всем верхом, как если бы у неё что-то сломалось под кожей.       Ох, твою мать.       Стрельцова вздыхает так, словно ей врезали под дых, и вдруг зарывается пальцами глубже — прямо в его отбеленную макушку, разворачиваясь к Мии всем корпусом. Она прячет его у себя в шее, обнимает крепко, вторую ладонь не выпуская из пальцев. Прижимается щекой к волосам, а сама нежно гладит ему затылок и шею. — Господи. Атсуму, извини меня, — Ника почти задыхается, когда шепчет ему это на ухо. — Прости, пожалуйста, прости-прости…       К глазам за весь вечер предательски подкатывает влажным.