Менталитет иного толка

***

Полчетвертого утра.

Дом семьи Мия.

      Канзэ вышел из спальни и с тихим шелестом застегнул сумку. Капельница закончена. Давление — в норме. Жар — сбит. Сердце — стабильное. — Я приду послезавтра. Днём, — его голос ровный, без тени усталости. Сухой, как по учебнику. Он повернулся к выходу и, уже обуваясь, сказал без оглядки: — Если что — звоните, даже ночью.       Он уже тянулся к ручке двери, когда Осаму, будто проснувшись, резко дернулся: — Подождите! А… сколько я вам должен?       Пауза. Канзэ чуть обернулся, скосил взгляд. Молчал, медленно моргнув. Со спины донеслось: — Уже оплачено.       Он застыл.       Голос — спокойный, ленивый, как будто Неори обсуждает кофе, а не шестизначные суммы. Осаму медленно оборачивается. Смотрит на неё с какими-то дергаными, неверящими глазами — как на счет за то, что он даже не заказывал.       Он оглушенно моргнул: — Чего? — Я оплатила, — Ника просто пожала плечами. — С нашего кармана. За сегодня. И за следующий приём. И за всё остальное — тоже.       Мия вылетел в аут.       Потому что Стрельцова стояла вся из себя расслабленная — уверенность в плечах, в руках, лениво сброшенных в карманы спортивных треников. В её простом взгляде, где, казалось бы, не плещется ничего: ни требований, ни блеска, ни гордости, ни-че-го.       Просто моргает. Лениво, уверенно. Голову по привычке набок уводит. — С вас вообще ничего финансово не потребуется. Не парься.       Осаму почти — не почти, он буквально — роняет челюсть.       Ебать. «Не парься» — это что еще за новости?!       Сказать, что Осаму в ахуе — не сказать ничего ровным счетом. Он просто в шоке — таком откровенном, до глубины ребер. Это даже не «удивление». Это.. челюсть упала, и ты не знаешь, что с ней делать. Глаза у него едва-едва не выпали из орбит. — Подождите… нет. Стоп, — он зажмурился, замотал головой. Встрепенулся, голос повысил, всплеснул руками. — Это… это не ваше. Это мой брат. Это моя семья! — И наш друг, — лениво перебил Коля. — И наша зона ответственности, — добавила Ника.       Осаму уже шагнул к ней, поджал плечи, будто был готов вступить в реальный спор. Но вместо этого Неори лишь плавно роняет голову набок и совершенно мягким тоном: — Просто… позволь нам. Ладно?       Говорит просто. Почти тихо. Без надрыва. Но в этом её голосе — что-то, что ломает. Будто говорит ему всеми возможными намёками: «если ты скажешь «нет», ты нас предашь».       У Осаму в очередной раз за вечер спирает дыхание.       Он.. замирает. Просто смотрит на неё, на Колю. Глаза бегают. Рот открыт, но не выходит ни звука. Губы беззвучно шевелятся — просто слов нет. — Мы обещали, — сказала Ника уверенно. Слишком уверенно, как для семнадцатилетней девчонки. — Мы помогаем. — Не спорь, — бросил старший. Он показно нахмурился, почти как отец. — Всё уже сделано. Просто скажи «спасибо». — И не вздумай говорить ему, — резко добавила Стрельцова. Глаза вдруг острые, как стекло. — Ни слова. Ни намёка. Ни полуслова, Саму. Твой брат… — она качает головой. — Он просто сожрёт себя. А ему это не нужно.       Коля кивнул: — Он сейчас итак слаб. Мы не позволим ему жрать себя — тем более за то, что вполне естественно для человека и не постыдно в данной ситуации. Это — не обсуждается.       У Осаму внутри защемило так, что он едва выдохнул. Потому что его — вновь, уже третий раз за вечер — снова захлёстывает. В груди будто с хрустом сжалось что-то старое, давнее, от чего он давно отучился защищаться.       Потому что это не просто забота. Это тот уровень лояльности, который случается в этой жизни где-то один гребаный раз — и то, если повезет. А вот им повезло. Потому что Хошизоры платят за их ад, и ещё просят, чтоб он молчал об этом — ради его же брата.       Он кивнул. Глухо. Медленно. Как человек, у которого в груди что-то треснуло и сжалось одновременно. ***       Позже, уже у двери. Стрельцовы собираются — Ника натягивает толстовку, Коля шнурует кроссовки. Встает, кивает ему — на губах почти улыбка, в глазах — гребаный свет.       Осаму стоит чуть в стороне. И не знает, как сказать. Что сказать.       Он не привык к такому теплу. Даже не просто теплу — его будто впервые выдернули за шкирняк из топкого болота, откуда же вытащили и Атсуму. А еще, сверху к этому, отмыли, обогрели, напоили и обняли. А потом еще сказали «мы всё сделаем, не переживай, оставь это нам».       И его реально выкручивает наизнанку ребрами.       Наконец, он делает шаг вперёд. — Эй…       Ника оборачивается. Он просто открывает руки. — Ну, — выдыхает. — Давайте уже, блять. А то меня прорвёт.       Ника хмыкнула. И вдруг улыбнулась — устало, широко, по-теплому, пропустив короткий хохоток. Так почти нежно, что у Осаму пальцы свело от одного звука. Коля молча шагнул за сестрой — уверенным, ровным движением.       Ника заныривает к Мии первой. Она ему макушкой — до кончика носа, и потому слегка встает на носочки, чтоб лицом-щекой-скулой отпечататься у Осаму в шее. Он выдыхает — немного сорвано; обвивает руками крепко: под лопатки, под плечо, бережно-плотно, впервые с тем самым желанием, которое всегда было принято сдерживать.       Теплая, — думает Саму. И следом убеждается: — Они тёплые.       Проходит секунда — и помимо крепких Неориных ладоней на своей спине, Осаму вдруг ощущает еще один хват рук — тяжелее, крепче, горячее. Стрельцов старший встает по другую сторону и, уверенно уложив ладонь на пепельный затылок, слегка уткнул в свое плечо.       Они стоят так долго. Не теряя плотности, бережности или тепла — Ника чуть ластится шеей к шее, гладит по спине размеренно-крепко. Коля лениво ерошит серые пряди. А Осаму порывами иногда жмется к ним так, что в ребрах хрустеть должно. Но не хрустит. Ника говорит ему с улыбкой в голосе:       Хрипло, нежно, в ухо: — Мышонок, еще немного, и мы научим тебя нормально обниматься, — и тихо-тихо смеется под ухом.       И Осаму по хребту — рой мурашек. Реально. Они стоят так еще пару минут: Саму жмурится, когда утыкается Нике в шею. Когда чувствует тепло вокруг тела. Когда их руки зажимают крепко, не-японски, слишком близко и плотно — черт возьми, его плющит.       Ребята медленно отстраняются — и глаза у Мии вновь красные. — Вы… — он шепчет. Голос срывается. — Вы просто… я не знаю, что бы мы без вас. — Не надо гадать, — говорит Коля. — Просто знай, что мы рядом.       Он провожает ребят до ворот. Когда Хошизоры садятся в такси, то дарят ему по улыбке — какой-то.. особенно-теплой, уставшей, но настолько зверски-честной, что у Осаму до сих пор щемит в ребрах. Когда машина трогается с места, он еще секунд десять провожает их глазами.       Дверь в дом закрывается, и Мия стоит. Один. В прихожей. Смотрит в пустоту.       И следом шепчет — глухо, сбито: — Черт.. Хошизоры, вы просто..       Он не договаривает. Потому что иначе — точно бы заплакал.       Осаму — растерян, обесточен и просто до чертей тронут. Он поломанным, уставшим до невозможного шагом проходит в кухню. Садится. Пальцы сами тянутся к планшету, он гуглит — из интереса, страха и не только:       "private psychotherapist appointment Kobe"       "private ambulance"       "emergency doctor call MDMA overdose private clinic"       Вылетают вкладки, телефоны, стоимость.       80.000.       120.000.       150.000 йен.       Он закрывает планшет. Смотрит в темноту кухни. Голова в ладонях.       Мия хуеет.              Они только что отстегнули где-то сотню ебаных тысяч йен и не сказали ни слова. Вообще. Ни одного.       Они, блять, заплатили не думая, и судя по реакции Неори — даже не собирались говорить. Так бы и молчали, если б Осаму не вспомнил об оплате сам.       Господи.       Как же в ребрах щемит. ***       Ночь была дерьмом. В машине они сидели в компьютерах — продолжали ломать чужие инстаграммы, матерились, щелкали по клавишам. В голове гудело, башка уже откровенно не соображала.       В какой-то момент Коля просто взял и ласково закрыл Никин ноут. — Роднуль, завтра. — Но видео- — Завтра.       Коля смотрит устало.       Его глаза — темные, густые, обрамленные не по-мужски длинными ресницами. Под веками залегли темные мешки. Он тоже заебался — весь вечер, как в какой-то дикой погоне.       Стрельцов не говорил вслух, но.. черт. За Мию было обидно. Чисто по-человечески. Да даже не только по-человечески, а почти по-товарищески: дело же не в справедливости или чем-то еще. Просто...       Просто Атсуму не мудак. Вот и всё. Да, он идиот. Но не мразь и не сволочь. И.. сидя еще тогда, в ванной, смотря на лопочущего бред сеттера, Коля почему-то вспоминал его дурацки-светлое: — На, — он стоял рядом в раздевалке после тренировки и протягивал ему изотоник. Новый. Дорогой. — А то выглядишь дохло сегодня.       Или: — Эй. Не то чтобы я лезу.. но там курицы из 3-2 на тебя ставки делают. Если подойдут — шли их на хер сразу.       А еще: — Охренеть! Ты где так научился!?       Стрельцов сидел в ванной, упертый в стенку из плитки и давился гребанной злостью. И ощущал эту жалость — ебучую, липкую, скользкую. Которая противно стреляла по вискам, царапалась в горле, зажимала ему губы. Коля поднимал глаза и видел, как Ника держит этого крашеного придурка и понимал, что сейчас самое время переломать в интернете все эти гнилые позвоночники.       Он взял за основу самый жесткий и ёбнутый код. Подпилил до красоты — убийственно-острой, чтоб чужие ебальники с треском захлопнулись. Чтоб техника сдохла. Чтоб умерло, нахер, всё.       Просто потому что такого Мию никто кроме них увидеть не должен.       Просто потому что сколько бы Коля сам себе не пиздел — он всё еще слишком человечный.       И «умеет не привязываться» — сильно-сильно хуже, чем думал на первый взгляд.       Машина подъезжает, ребята вываливаются потрепанными тенями. Тяжело, почти вязко. Стрельцовы заходят в дом беззвучно — заранее до порога расшнуровывают обувь, звенят молниями, снимают все гремящее. Даже не принимают душ. Всё — с утра. А сейчас: шмотки, кровать, одеяло.       И чертовы разъедающие мысли о беззащитных крашеных японцах. ***       Воскресенье. Утро.       Стрельцовы поднимаются приблизительно к двум-трем часам дня. Их разбудил Миша, который очень, «честно-честно» — проголодался. В итоге Ника и Коля встали, и пока один что-то варганил у кухни, второй свалил в душ. После — поменялись. В конечном итоге, Мишаня пообедал и свалил играть в планшет. У него нормальное воскресенье, а вот у «Колей» дел до жопы.

      Оба — совершенно разбитые. Мятые, с гудящей башкой и навалившимися на них градом проблемами: у ребят из не сделанного просто до чертá:       - сбить чужие аккаунты в соцсетях.       - убедиться, что ничего еще не ушло на почту директору или кому-либо из учителей.       - проверить почты, телефоны и лички в соцсетях: комитетов, дисциплинарки, клубов и так далее.       - подделывать вид, что этот ебучий бармен жив и здоров, чтобы все те семеро уёбков считали, что реальность сходится с их планом.       Да, семеро. У Стрельцовых глаза мрачно налились свинцовой тяжестью от увиденного.       Причина, как оказалось, была абсолютным дерьмом. Утром воскресенья Ника материла воздух так, что, будь мать с отцом дома, а не на прогулке в парке, её бы разорвало от эмоций.       Как же получилось нелепо: та игра. Два на два, баскетбол, школьная коробка и разгром футболистов — кто-то заснял её и теперь репутация Иидзимы и Хироаки ушла под откос. Команда стебала, в школе ни во что не ставили. Ника даже не знала о существовании этого видео, и Атсуму, она уверена, тоже в курсе не был.       Вот только Мия теперь дома после капельницы и восстанавливаться ему после ёбаных наркотиков не меньше недели.       Ника, стоя у столешницы, глухо втыкается глазами в плитку и лениво прокручивает спиннер на кольце указательного пальца. В голове — гудят идеи. Кого, как, чем, где — Ника очень хочет отпиздить кого-нибудь. Кулаки зудят. Она даже бинты брать с собой не будет — и похуй на битые костяшки. Они у неё итак всё в розово-белых порезах и шрамах. Коля, к слову, с её намерениями абсолютно солидарен. Только в отличие от сестры у Стрельцова есть еще холодно работающая башка на плечах, которая всегда будет задавать Нике направление.       И, если по-честному, Ника бы еще хоть как-то смогла бы..       ..да пиздёж, нихуя бы она не смогла бы понять это дерьмо — у Стрельцовой до сих пор в башке не укладывается: как можно, блять, ради какого-то сраного авторитета отправить человека в могилу?! Тем более, что эти двое обосрались исключительно самостоятельно, их за язык никто не дергал — это же не Ника им коробку предложила. Они сами шагнули в вольер к тиграм.       Но злость в том, что помимо Хироаки и Иидзимы, в чате было еще пятеро:       Кавасуми Юми.       Сайондзи Сота.       Мидзусима Акира.       Накамура Рин.       Окада Такаюки.       С разных классов от 2-1 вплоть до 3-3. Две девчонки, трое парней. И судя по тому, что писали — у каждого есть какой-то зуб на Мию. Хошизора никого из них даже в лицо не знает, не говоря уже об именах — ей вообще до пизды, кто с ней в классе, а что там до школы — Стрельцова никогда не задумывалась даже.       Ника щелкает тачпадом — и аккаунт еще какой-то японки падает плашмя в информатическое дно. Коля, сидящий напротив, вдруг лениво тянется в телефон. Того, который бармена — они с сестрой просмотрели всё внутри него: начиная от самых безобидных сообщений какой-то девушке, вплоть до фотопленки, чатов и убогого личного японского дерьма, от которых ребят едва не вывернуло стаканом кофе на стол.       И всё бы окей, но Коля вдруг роняет вслух ёмкое, охуевшее: — Ебануться.       Ника поднимает глаза. Коля дарит ей взгляд, полный возмущенного шока.       Хлопок. Телефон отлетает от ладони и стукается об край стола. Коля, не мигая, смотрит в экран. Глаза — охеревшие, челюсть ходуном. В следующую секунду он, резко вдохнув, кидает взгляд на сестру. — Прочитай это, — хрипло говорит он.       Телефон скользит по столу. Стрельцова поднимает телефон — медленно, словно зная, что сейчас прочтёт что-то, после чего будет очень сложно не начать крушить. На экране — пара сообщений от лица «Соры», написанные Колей — потому что он хорошо разбирался в людях и знал, что он может ляпнуть, исходя из сообщений выше. Ника листает-листает-листает и... Hiroaka: слышьте, а вы достали уже пакетик для той дикарки? Sayondzi: ты про Хошизору? Hiroaka: ага Iidzima: вообще, если у Соры осталось, то можно было б ей те таблетки с экстази подкинуть. типо это она Мию в трип пустила Sora: бля, таблеток не осталось сорян, я на Мию всё спустил Iidzima: а, тогда забей мужик ты вообще классно отработал я видел, че с Мией было на бухиче Nakamura: этот додик шатался с такой потерянной рожей, что я чуть вслух не заржал ладно, вернемся к вашей агрессивной мрази че подкидывать будем? Hiroaka: можно травку. у нас же по понедельникам с утра обходы по шкафчикам уже представляю её ебальник и как она орет на этом своем диком языке Sayondzi: она ж еще и дерется — такую выгнать будет легче легкого. если надо будет — я батю попрошу, он сделает.       Стрельцова поднимает глаза на брата. Ошарашенно интересуется: — Это что?       На выдохе, с этим оглохшим шоком, от которого заложило уши. — Они хотят тебе наркоту в шкафчик подкинуть, — мрачно шипит Коля. — Я вижу. И хочу выбить им на хер все зубы, — рычит Ника. — И потом пустить по кругу в подворотне между гопниками.       Чат живет в режиме онлайн. Ника залипает на это еще секунд десять. И да, она на полном серьёзе вбивает почти каждое сообщение в сраный мультитран — как будто хочет еще раз убедиться, что они реально пишут про то, как слить её из школы, не доверяя своим знаниям японского. — Здесь еще один мудила верит, что ему «батя» поможет, — Ника вдруг презрительно улыбается. Вскидывает глаза на брата с очевидным весельем. — Интересно, а когда наш папа узнает, как быстро в Инаризаки половину школы выкинут?       Коля мрачно подкручивает уголки губ. — Я думаю, минут через двадцать.       Они оба втыкаются в телефон. Смотрят, читают. И скринят — обязательно. На свои телефоны, на мобильник Соры. Чтобы ничего не уплыло.       И — вдруг — точное время.       Дата, место. Даже человек — тот отчаявшийся, которому так хочется нарваться на проблемы.       Глаза Колей загораются. Они переглядываются. — Ну, мы же идем к ним? — подначивает Ника. На губах уже растягивается предвкушающая улыбка. — Пф, разумеется, — фыркает Коля, подрываясь с кресла. — Погнали, подготовимся. Я не намерен пропускать этот спектакль.       Глаза горят с нехорошим драйвом. Ника улыбается вширь.       Белозубо, нагло и зло.