Менталитет иного толка

***

      Воскресенье. Утро.       Точнее — какое-то утро. Свет режется сквозь шторы. Тихий, теплый. Но в глаза будто кислотой плеснули.       Он просыпается не потому что выспался, а потому что стало невыносимо.       Сначала — глухой, затяжной стон, почти на выдохе. Молча, в подушку, в скомканную простыню. Словно внутри него кто-то включил тревожную сирену, но в полсилы, как будто даже боль устала. Веки не открываются.       Нет. Они не просто «тяжёлые» — они будто приклеились. Запеклись. Он пытается моргнуть — ощущение, как если по сухому глазу провести наждаком.       Медленно. Очень медленно — разлепляет. По миллиметру. Как будто даже на это требуется разрешение. Пульс гудит в ушах. Голова… голова, как в бочке: глухо, тяжело, мерзко. Как если бы в череп всыпали цемент и не долили воды.       Комната будто в дымке. Шторы закрыты, но свет просачивается сбоку, щурит пространство. Всё в кривом фокусе.       Слишком жарко под одеялом. И слишком холодно на открытом плече. Спина вспотела. Затылок липкий.       Он не шевелится. Просто дышит. С усилием.       Каждый вдох — как через тонкую трубочку. Горло сухое до хруста, пока во рту вкус старого металла и чего-то кислого.       И лёгкая тошнота, мерзкая, как от перегара, но глубже, плотнее. Не алкоголь. Что-то ещё.       Он шевелится — и тут же стонет. Глухо, хрипло, почти в подушку: — …бля.       Тело будто вплавилось в матрас — так глубоко, что даже вдохнуть нормально не получалось. Всё липло: подушка — к щеке, футболка — к спине, глаза — к векам, как будто не спал, а пролежал в болоте.       Сначала не было даже боли. Просто… глухота. Внутри, снаружи — будто кто-то убавил громкость на максимум. Только пульс где-то в шее: глухой, неотвязный, мерзко ровный. Потом накатила тяжесть — без прикрас. Голова заболела будто изнутри её распирало туманом. Висок тянул, затылок сдавливало. Солнечное сплетение — выжженное. Горло сухое, будто пил песок. Он сглотнул — зря. Тошнота сжалась в животе медленной волной.       Тело не слушается. Всё будто ватное. Кожа липкая, мышцы тянут, как после тренировки на износ. Рот сухой, язык, как наждачка. Под ребрами — пустота, под глазами — будто кто-то кирпич положил. Время? Чёрт его знает. Свет — уже ясный. Может быть девять. Может — час дня.       Он пошевелился — резко пожалел. Тело отозвалось ноющей, вязкой слабостью. Как после тяжёлой простуды или тренировки до отказа. Ноги дрожат. Руки — как из ваты. Пресс свело, будто кто-то бил. В горле — мерзкий привкус металла.       Он попытался сесть. Мир качнулся. Кровь ушла вниз. Он застонал сквозь зубы и выматерился. В конечном итоге всё же медленно сел. Движение — как против ветра.       И сразу — откат в животе. Он еле сдерживается, чтобы не блевануть. Рот скривлен. Виски пульсируют. — Что… — сипло. — Что за…       Пусто.       Он. Ничего. Не помнит.       Ни вечера. Ни причины. Ни ощущения, как очутился в этой, блять, кровати. Он пытается вспомнить. Но в голове — дырка.       Не белая. Серая. Плотная. Тёплая, противная пустота, где должно быть что-то важное. Он снова застонал — в голос. Проклял всё.       Попробовал встать.       Ошибся.       Мир накренился, желудок скрутило. Ноги не слушаются. Тело ватное, будто мышцы забрали на переработку.       Он опёрся на локти. Потом все же аккуратно встал, качаясь. Ноги дрожат. Слабо, но пугающе. Как у переболевшего, как у старика. Он не узнаёт себя в этих движениях. Как будто его сломали и собрали обратно — криво.       Пошатываясь, Атсуму выходит в ванную. Холодно. Или просто сам — ледяной. И наконец поднимает глаза на зеркало.       Чужой.       Этот — чужой.       Бледный. Губы потрескались. Кожа тусклая, почти серая. Под глазами — синяки, будто кто-то бил. Щёки ввалились. Волосы спутаны. Лоб влажный. Зрачки…       Он не знает, что с зрачками. Но в них — страх. Простой, тупой, животный страх. Без причины, но с полным ощущением, что что-то произошло. Что-то необратимое.       Он держится за раковину. Руки дрожат. Пальцы цепляются за край. Вдох. Выдох.       Снова вдох. — Что, блять, со мной, — шепчет он. И пугается своего же голоса.       Он чужой. Даже для себя. Даже голос — как будто после пожара. Глухой, хриплый.       Он не умывается — не может. Просто стоит, сгорбившись, перед зеркалом, пока живот не сжимается от тошнотной пустоты. Тело подсказывает: «сделай что-нибудь». Хоть что-нибудь.       Он стягивает футболку — почти как рубашку с покойника. Медленно, через силу, с застрявшим в локтях рукавом. Мышцы не слушаются. Привычной пружины нет. Тело вяло, рыхло, как будто он недели две пролежал в больнице, привязанный к капельнице.       Штаны слетают быстрее — всё липнет к коже. Он скидывает всё в одну кучу, почти не глядя, и забирается в ванну. Наощупь включает горячую воду.       Рука дрожит, пальцы то и дело мимо — приходится крутить кран дважды. Сначала — стоя.       Тепло обдаёт лодыжки. Потом голени. Потом чуть выше. Он резко садится. Слишком резко. Сердце дергается, вода плескает.       Он закрывает глаза — и сидит. Молча.       Пока не становится тепло. Хотя бы просто тепло. Пока горячая вода не начинает заливать ему грудную клетку и не смывает липкий налёт с кожи — не пот, не грязь. Что-то другое. Что-то, чего не должно быть. Он опирается локтями на колени и смотрит в себя.       Внутрь. Пытается.       Сухость во рту — не прошла. Дрожь в теле — стала тоньше, но никуда не делась. Где-то глубоко, под рёбрами, внутри мышц. Как будто тело его боится.       Боится движения, боится памяти, боится самого себя.       Он смотрит на руки. Не потому что что-то ищет, а потому что не знает, куда ещё смотреть. Пальцы бледные, вены почти не видно. На костяшках — тонкие трещинки, как будто бился. Или упал. Или цеплялся. Кожа будто чужая. Не его.       Он сжимает кулак — и не чувствует силы.       Обычно в этих пальцах — подача, удар, мощь.       Сейчас — ничего.       Он хочет сплюнуть в воду, да нечем. Громко. Потом — хрипло: — Да что за нахуй… — и качает головой, будто сможет вытряхнуть из неё всю эту чёртову вату.       Он не вспоминает. Ни образов, ни слов. Просто… нет.       А внутри — страх: мерзкий, липкий, детский. Как будто он где-то был, и его сломали и он просто ещё не понял — как сильно.       Вода набралась. Он не выключает — пусть течёт. Пусть хоть что-то будет рядом: звук, тепло, поток — что угодно. Он сидит, голый, в воде, как оглушённый, смотрит на свои руки и чувствует, как к нему постепенно приходит реальность.       И ему это — не нравится. Потому что это не ощущения, не мысли, и не.. блять, он хочет вспомнить, но в башке — тишина. Тупая, глухая и абсолютно стерильная. Слишком правильная. Слишком пустая. Как будто из него… стерли воспоминания. И тут — взгляд вниз. На левую руку.       Это та, на которой след от иглы.       След. От иглы.       Он замирает.       Блять.       Блять.       Что. За. Хуйня!?       Он отступает. Медленно, как в ужасе. Обхватывает руку. Смотрит на неё. И внутри всё уже не звенит, а давит.       Он сидит молча. Слушает пульс. Десять минут. Пятнадцать. Может, больше — вода постепенно возвращает тело. Но не мозг. Мозг — подозрительно, просто предательски пуст.       Когда он вылезает — телу всё ещё тяжело. Но уже не так, что вот-вот грохнется. Вытирается медленно, где каждое движение с усилием. Медленно доходит до комнаты, открывает шкаф. Меняет одежду: чистая футболка, чистые штаны. И сверху кофта, потому что, зараза, на редкость прохладно. Атсуму морщится — ему никогда не было раньше так свежо дома. Только в лихорадки. Но одежда теплая и мягкая, пахнет домашне — это немного успокаивает. Медленные движения, без суеты и рваного. Внизу — запах еды. Пахнет…       Жареным. Немного мёдом. И что-то ещё — кофе, кажется.       Атсуму спускается. По ступенькам, медленно; рельс держит мёртвой хваткой. На кухне горит мягкий свет — Осаму у плиты. В футболке, носках и тишине. Мия замирает. Просто стоит в дверях. Саму оборачивается.       И первым делом говорит: — Не дергайся.       Голос — медленный. Точный. Как будто сканирует его с ног до головы. — Без напряга. Сядь. Выпей воды.       Пауза. — Никаких телефонов. Никаких экранов. Никаких «что случилось». Только тосты, изотоник, и сидим. Хорошо?       Атсуму молчит. Смотрит потерянно-пустыми глазами. Потом выдавливает: — Осаму… — голос просел, как чужой. — Я… нихуя не помню. Совсем. — И не надо сейчас, — спокойно говорит брат. — Дыши. Не торопись. Не надо вспоминать, думать. И уж тем более не надо «срочно разбираться». — Но… — Нет. — твёрдо. — Врач запретил. — и следом, уже чуть мягче. — Восстанавливайся. Просто… будь. Тут. Дальше — по шагам. Вместе разберемся. Окей?       Атсуму смотрит на него. Глаза красные. Он не плачет — просто разъёбан в ноль.       Он садится. Пальцы медленно тянутся и берут стакан с водой. Медленно пьёт. Глотает: первый глоток, второй. И впервые за всё это утро не дрожит. ***       Он услышал шаги ещё до того, как брат вошёл в кухню — медленные, осторожные, почти как по льду. Как будто неуверенные даже в собственной тени. Следом — дверь.       И Тсуму. Осаму посмотрел, и сердце… провалилось. На секунду, но реально дернулось. Как будто кто-то изнутри схватил за грудную клетку и сжал — противно, мерзко, ощутимо.       Потому что брат стоял на пороге не как обычно: со своей расхлябанной походкой и фразой «чё хавать есть», а — бледный. Молчащий. И взгляд этот…       Блять, этот взгляд — опустошённый. Охреневший, сбитый, перепуганный и абсолютно потерянный. Как после пожара.       Он весь был чужой, и при этом самый родной.       Осаму выдохнул. Медленно. Проглотил ком, потому что… потому что то, как он на него смотрел, как говорил — Осаму, блять, не слышал этого тона с детства. С тех самых пор, как Тсуму в десять лет сломал руку на тренировке и впервые всерьёз запаниковал. — Осаму… Я… нихуя не помню. Совсем.       Голос — хриплый и испуганный. Глаза стеклянные. Как будто он сам себя боится.       Осаму зажал челюсти, когда с губ едва не сорвалось это автоматическое «всё в порядке». Он почти прикусил себе язык.       Потому что знает — не в порядке. Нихуя не в порядке. И потому что Канзэ запретил. И потому что Хошизоры сказали. И Мия вдруг осознал, как же это… трудно. Не образно, не фигурально. А вот реально — трудно. До выворачивания диафрагмы.       Вместо этого он говорит: — Не надо сейчас. — Врач запретил.       А сам — смотрит. Смотрит, как брат пьёт воду, как дрожат пальцы, как не знает, куда себя деть. И думает: чёрт возьми, Тсуму…       Он не узнаёт своего близнеца. Совсем. Вот от слова — во-о-бще.       Это не тот, кто прикалывался до последнего. Не тот, кто гнусно фыркал при слове «психолог», пиздил у него пудинги, и орал на шкаф в их комнате.       Это — не тот.       Этот — другой.       Да, живой, но сильно меньше, чем был. И поэтому Осаму делает единственное, что может. А именно: ставит перед ним тост, изотоник. Нормальную еду.       И остаётся молчать.       Вот просто — молчит.       Просто потому что сейчас, главное — вовремя не проебать. ***       Кобе в середине октября пахнет осенним железом. Таким, что разъедает не только воздух — дыхание становится острым, будто сталь под языком. Влажно. Под ногами скрипит не столько гравий, сколько слякотная корка мокрых листьев, которые так и не успели высохнуть после ночного дождя. Где-то сбоку подрагивают ряды аккуратно подстриженных кустов — типичный японский порядок, застывший между «ещё не зима» и «уже не лето». Свет тусклый, рассеянный, как будто небо застыло в долгом выдохе. Тучи висят, но не льют. Всё — в режиме ожидания.       Такси катится вдоль школьной улицы плавно, будто бы крадётся. Не потому что торопиться нельзя, а потому что не надо. В салоне тихо, почти интимно-тихо, как в операционной перед вскрытием.       Ника склонилась над телефоном. Пальцы быстро бьют по экрану, но не с раздражением — с ленивой отточенностью, как будто она не пишет, а режет — кусками, короткими всплесками.

Тоору (пьянка)

Tooru (23:59) Привет, это Тоору) Напиши, как доедешь домой, океюшки? И как там Мия

Neori (3:23) я ок, Мия тоже.. вроде ок

эй, кучерявый ты там живой? до дома доехал?

Tooru (08:47) грушевая девочка, доброе утро) да, я живой. доехал. пил чай. всё ещё не уверен, что это не был сон, если честно спасибо тебе за то, как ты держалась. правда. не каждый так может. особенно с тем, кто светится и бредит звездами надеюсь, ты поспала хотя бы немного. если нет — держись. ты умница.

Neori (15:58) утро.

я встала. младший брат разбудил, потому что жрать захотел. башка пиздец ватная, я вообще не алё.

Tooru (16:01) о, доброе утро мэйби обезбол? таблетку? как самочувствие в целом? не только голова.

Neori (16:02) хз, по ощущениям мега странно.

не знаю, как описать.

пока что хочется переебать полшколы вручную.

Tooru (16:04) мда.. в данной ситуации это естественное желание, не переживай. лучше скажи мне — чем займешься сегодня? я видел, как твой брат вчера печатал что-то в компьютере... не лезу, но и.. не хочу оставлять без внимания? мне не похер.

Neori (16:06) да, он работал.

сегодня добьем с ним кое-что, и в целом я свободна.

вечером еще наберу или напишу Осаму, спрошу, как там Атсуму.

Tooru (16:08) понял тебя. но ты, если что, пиши, океюшки? я тут, отвечу.

Neori (16:09) услышала тебя, кучерявый).

      Она отпускает телефон на колени, будто он — раненый. В глазах блеск, но не влажный — хищный. Коля рядом листает чат. Щёлкает экраном, как будто зажигает спичку за спичкой. Потом ухмыляется в пол-щеки. — Они в панике, — выдыхает уже с полной улыбкой. — У половины инста сдохла, у остальных — вся галерея в ноль. Видосы не тянутся. Последнее обновление накрылось шапкой-невидимкой. Кто-то там уже пишет, что айклауд отвалился у всей школы. — Охуенно, — кивает Ника. — Я довольна.       Стрельцова лениво прикрывает глаза. Стекает вниз по креслу заднего ряда такси. — Зато теперь по ебалу видно: кто мразь, а кто не очень. — Ты это планируешь завтра по раскладушкам отслеживать? — брат фыркает. Ника, качнув головой, что-то мычит. — Ну, как вариант.       Они переглядываются. У обоих — тот самый взгляд, за который в Японии не любят русских. Прямой, как линейка, тяжёлый, как свинец, и с тем беззвучным месседжем: мы знаем больше, чем вы сказали.       Такси паркуется чуть сбоку, не лезет к главным воротам — они выходят и дальше идут ближе к левому флангу школы, где стоят велосипеды, тень гуще, и обзор — ровно под тот шкаф, где у Ники личная территория. Легко, маневренно. Как будто делают это не первый раз.       Сначала снимают общее: здание, часы на табло, циферблат застывший на 16:53. Улицы почти пустые, в школе никого, ибо воскресенье, и какой больной сюда вообще сунется.       Ну, вернее, парочка-то больных точно будет. Вот их Стрельцовы и ожидают.       Коля щёлкает камерой почти без звука, зумит, приближает. Ника снимает с другой стороны, через стекло школьной витрины — угол чуть искажённый, но зато полный обзор на шкафчики. Их, кстати, недавно мыли. Слишком блестящие. Как будто готовили под чью-то «демонстрацию».       Шкаф Ники — пуст. Чист, вылизан. Без царапин. Ощущение, что его кто-то специально полировал. Она замечает это первая и звонко присвистывает. — Ебать, блестяшка, — по губам пляшет усмешка. Она ласково гладит пальцами край дверцы. — Рил, как новенький. — Ну так и подарочек будет свежий, — Коля поднимает камеру выше. — Погнали сядем, подождем.       Они отступают к перилам, чуть в стороне, на верхнюю ступеньку. Вид сверху — идеальный. Линза у Коли — широкоугольная. У Ники — стационарная, но она держит ракурс с руками в карманах. Вся — с ленцой и злой концентрацией.       Минут через двадцать они появляются. Сначала — Иидзима. Потом — Хироака. По отдельности ничего особенного, а вместе — уже похоже на двух долбоёбов. Оба сутулятся. Оба оглядываются. Оба идут, как идут только те, кто очень не хочет, чтобы их увидели, — но знают, что всё равно надо. У Хироаки карман распух.       Футболисты подходя, не болтают. Даже не переговариваются. Хироака приседает, осматривает коридор. Потом раз — и резко вынимает что-то из толстовки. Два маленьких зип-пакета. Прозрачные. Один с белым порошком. Второй с чем-то тёмным, как земля. Подкидывает быстро, почти отрепетировано, будто репетировали на куклах. Шкаф закрывается — щёлк.       И больше их не интересует это место. Они поворачиваются, уходят, не оглядываясь. Даже быстро. Даже слишком.       Пауза.       Ника делает шаг вперёд. В камеру попадает её силуэт. Потом — лицо. Прямо в объектив. Ника такая, какая бывает только в момент внутренней победы: с выражением аристократического презрения и лёгкой скуки. Как если бы ей только что предложили дешевый сухой десерт, когда она владеет лучшей пекарней города. — Серьёзно? — нагло, почти наездом. Бровь надменно дергается вверх. — Два пакетика? Вы чё, по акции брали?       Коля ржет за кадром. Выдыхает улыбкой. — Ага, — слышно по голосу, что доволен. — Чтоб сиделось потом подольше. — За это сколько дают, кстати? — Ника, всё еще находящаяся в кадре, смотрит поверх: Коле в глаза. Она вслух проговаривает. — За хранение, распространение и, по сути, подставу, — она вдруг вскидывает бровь, слегка раскрывая глаза. — И это мы еще не говорим о том, как эти ребята сговорились и буквально подмешали наркотики несовершеннолетнему, едва не доведя до летального исходя. — Так они бы и довели, — спокойно рассуждает Коля. — Если б мы его не вытащили, — кадр чуть двигается, картинка слегка смазывается. Стрельцов меняет руку, вслух прикидывая. — Думаю.. даже если суд останется в ювенальном доме, то каждому — минимум от года тюрьмы. От года, до пяти. — И это не говоря уже о: проёбанном будущем, никакого поступления в вузы, позор от школы, от общества, отчисление с выговорами и, наверняка, какая-нибудь муть от психиатрических проверок, — Ника щурится, сморщив нос.       И следом, легко, почти невесомо улыбнувшись в камеру, она рассеянным тоном замечает: — Но вы же ведь не хотите этого дерьма, да, ребят?       Улыбка становится более явной. Брови — дергаются, чуть падают, хмурясь. Углы губ закручиваются в нехорошой, провокаторской и злой ухмылке. — У вас большие проблемы, — голос снижается до грудного объемного звука. — Советую вам лишний раз за зря не выёбываться. — Советую прислушаться к моей сестре, — голос Коли вдруг упал до холодного наставления. — Потому что с вами здесь никто церемониться не будет.       Характерный щелчок. Запись сохранена. — Дальше по плану? — Дальше по зубам, — отзывается Ника и откидывает капюшон. — А потом — по шее. Но сначала…       Она проверяет сохранённое. Всё есть: и время, и шкафчик до, и после, и рожи футболистов с зип-пакетиками. Объектив — чёткий. Лица — видны.       Они слепо улыбаются. И в этом выражении нет ничего доброго. Стрельцовы звонко шлепают друг другу пять и почти хором выдыхают: — Доброе утро, ублюдки.