Менталитет иного толка

***

Воскресенье, ранний день.

      Осаму не обернулся сразу. Просто сделал вид, что доливает бульон. — Садись, — тихо сказал. — Почти готово.       Атсуму молча вошёл. Волосы ещё влажные, капля с подбородка. Сел медленно, аккуратно, как будто каждое движение — в первый раз. На нём была старая футболка — чужая, наверное Саму, кофта и треники. Слишком просторные.       Осаму поставил перед ним миску: лапша, горячая. С яйцом, мелко нарезанным луком и парой кусочков курицы. Рядом — вода. Прохладная, ровно настолько, чтобы горло немного освеижлось. Конденсат на стакане скатывается по бокам. — Попробуй. Осторожно, — наставляет. — Не горячо, но тёплое.       Атсуму смотрел. Пару секунд — просто смотрел. Потом взял палочки.       Он двигался вяло. Руки всё ещё дрожали — еле-еле, но он сам это видел и ощущал. Сделал глоток: воды, лапши, бульона — и почти застонал. Его тело умоляло еще.       Лапша проглотилась легко. Бульон — обжёг горло мягко, приятно. — Спасибо… — выдохнул тихо.       Осаму кивнул. Сел напротив. Не ел — просто смотрел, и в этот момент ему в лицо ударило всё сразу. Потому что брат сидел перед ним — бледный, тишайший, с руками, которые не слушались. С тем самым выражением, которое он последний раз видел у Тсуму лет в десять, а сейчас..       Сейчас он говорил почти тем же тоном. И Осаму вдруг понял, как чёртовски трудно не сказать это ебучее «всё в порядке». Как автоматом хочется вбросить утешение, сбить градус повисшей в комнате тяжести.       И вот Тсуму поднимает взгляд. В глазах — страх. Не яркий, а тот самый. Глухой, мерзкий, липкий: от тихой паники, из-за которой мерзнут пальцы. — Ты… — он глотает. — Я… я чего-то… делал?       Осаму не ответил сразу. Пауза была долгая. Как перед шагом в ледяную воду. — Нет, — сказал. — Сейчас это неважно. Поешь. Потом… поговорим, если захочешь.       Атсуму продолжал есть. Уже чуть быстрее. Уже немного увереннее. Но плечи так и остались напряжёнными, и руки… всё ещё дрожали. Мия ел медленно, как будто даже челюсти были уставшие. Небрежно ловил лапшу, жевал с паузами, как будто во рту не бульон, а песок. И всё равно — ел. Потому что организм требовал.       А потом — замер. Положил палочки в миску. Уперся локтями в стол. — У меня тело… — выдохнул, — Как будто… умирает.       Осаму поднял глаза. Спокойно. Без реакции. Атсуму не смотрел на него — продолжал смотреть вглубь тарелки. — Серьёзно. Всё внутри… будто размололи. Как мясо на фарш. Нет мышц. Нет опоры. Я… двигаюсь, и всё отзывается каким-то… дрожащим, вялым говном.       Он скривился. Стиснул челюсть, выдохнул носом. — Будто кто-то вырезал все силы, и ещё извинился, что было шумно, — он посмотрел в кружку воды. Долго, как если бы там можно было найти объяснение. — У меня руки дрожат. Ноги ватные. Я в ванной себя еле держал. В зеркало — посмотрел, и не понял, кто это, блять, вообще.       Он выдохнул. Тяжело, глухо. — А теперь вот… сижу. Жру. И всё равно будто проваливаюсь.       Саму не перебивал. Только кивнул один раз — плавно и уверенно.       А внутри всё это время щемило, разъедало и давило в тот самый ёбаный фарш, как выразился Тсуму. — …что, блять, случилось? — Мия поднял глаза.       В голосе — страх. Открытый. Такой, что Осаму захотелось встать и прижать его обратно к себе, как в детстве. Но вместо этого он только сжал руки в замке между коленями. — Я… нихера не помню, Саму. — Я знаю. — В четверг, — Атсуму заморщился. — Мы… с Неори… блять.       Он тёр лоб, будто оттуда можно было вытрясти память. — Я… ей наговорил. Хуйни всей этой, типа.. «это тебе не Россия». Она перешла на красный, я испугался, и… сорвался. — сжал зубы. Моргнул. — Я, блять, еблан.       Осаму снова кивнул. — Помню. — А она… — вздох, будто нож между рёбер. — На следующий день… на физре, она заступилась. За меня. Мячом в того выскочку, помнишь? — Помню. — Мы не поговорили. Я хотел. Но она… ушла. А потом Норайо сказал — типа, сама подойдёт, не дави. Я и не давил. — пауза. — А потом… Суна с Араном позвали.       Он моргнул. — Точно, — вскинул глаза. — Тусовка. Ебаная, черт возьми, тусовка.       Он стукнул кулаком по столу. Не сильно — скорее, чтобы не заглохнуть. Глаза забегали хаотично, пытаясь выцепить хоть что-то. — Что там было? Я что-то делал? Я… не знаю. Я… — он поднял глаза. — Я просто провалился.       Молчание. Плотное.       Атсуму повернул голову — медленно, будто не верил, что вообще имеет право — и потянулся к телефону. Тот лежал на полке, в стороне. Экран погасший. Мия взял его, разблокировал. Медленно. Пальцы скользили по экрану неуверенно. — Я… может, там что-то…       Осаму резко, но не грубо, положил ладонь поверх его. — Не сейчас. — Почему? — Потому что тебе нужно прийти в себя. Канзэ сказал: никакого стресса. Только режим. Питание. Восстановление. Сон. Всё остальное — потом. — Я просто… чего? — он нахмурился. — Какой еще Канзэ? — Это врач, — прояснил Саму. — Врач? — Мия ошалело вылупился.       Ладно. Видимо, ему ставили капельницу — теперь хотя бы понятно, откуда след от иглы.       Но блять. Атсуму дуреет — что, с ним, сука, такого случилось, чтобы ему — ему! — ставили капельницу?       Увидев, что брат снова полез в телефон, он тормознул его. — Атсуму.       Он сказал это с такой мягкой, спокойной твёрдостью, что сразу стало ясно: дальше будет не спор, а постфактум. — Я всё знаю. И я всё контролирую. Сейчас твоя задача — есть, спать, дышать. Всё.       Атсуму моргнул. Посмотрел на брата.       Внутри колотилось. Мучительно. Муторно. Как будто что-то в теле пыталось вырваться — крик, стыд, желание понять. Но вместо того, чтобы сейчас лезть и разбираться, он.. кивнул. Медленно, будто нехотя. — …ладно.       И отодвинул телефон. Тихо, молча. Потому что, как бы сильно ему не хотелось, он знал, что попросту.. не готов.       Они ели молча. Медленно. Атсуму смотрел в тарелку, будто там могла отразиться правда. Осаму первым нарушил тишину: — Завтра днём заглянет врач. Посмотреть, как ты. Проверить, идёт ли восстановление.       Атсуму поднял глаза. Тихо. Вяло. Но с внутренним напряжением. Уже начавшим расти. — Врач? — Угу, — кивнул Осаму. — Просто проверка. Тот, что был. Всё по делу.       Пауза. — И ещё, — Осаму проглотил ком, посмотрел мимо. — Родители возвращаются во вторник. Ночью.       Атсуму замирает. Смотрит, молчит. Уже видно, как в нём поднимается то самое: «что, блять, происходит?» — Мы скажем… что у тебя была лихорадка. — Лихорадка?       Голос у него даже не злой — просто сдавленный и немного (не немного), охреневший. Как будто воздуха мало. Он делает паузу ровно на полсекунды. — А что ещё было?       Осаму не отвечает. Просто сидит. Тихо. Ровно. Руки сложены на коленях, взгляд — вбок. — Осаму. — Атсуму чуть подаётся вперёд. Голос у него трескается, срывается на сухое: — Блять, от лихорадки память не отшибает.       Пауза. — Я не помню последние сутки. Вообще. Совсем. У меня дрожали руки, у меня ноги еле шли. Я выгляжу, как будто меня… через мясорубку, Саму.       Тот всё ещё молчит. — Почему ты… — он сглатывает. — Почему ты врёшь родителям? — Потому что им не надо знать всё, — спокойно отвечает Осаму. — А тебе — нельзя. — Чего мне нельзя? — Переживать, — голос у Осаму жёсткий. Не повышен, но обрублен. — Стресс, паника, всплески — никакой яркой хуйни. Ни музыки. Ни видео. Ни нагрузки. Ни телефонов. Ни, чёрт возьми, внутренних допросов самого себя. — Ты хочешь, чтобы я просто сидел и делал вид, что всё нормально?! — Нет.       Он смотрит прямо. — Я хочу, чтобы сейчас ты просто жил. Чтобы ел. Спал. И восстанавливался.       Атсуму дышит тяжело, в груди будто камень. Он ждёт. Ждёт хоть чего-нибудь, блять, хоть какого-то ответа — намёка, фразы, полу-слова. О том, что было.       А Осаму — ебаная могила. Ни жеста, ни слова. Ни иероглифа о: таблетках, Хошизорах, капельнице, и прочем дерьме. О том, как вчера Атсуму бредил на пороге между двумя телами русских подростков, которые выдернули его из блядовника на своих четверых. Виснет тишина.       И в этой тишине все еще хуже. Потому что..       Если даже Осаму молчит… значит, это было настолько хуёво, что слов нет, — Атсуму опускает взгляд. В глухое молчание, сжимает пальцы.       И тихо, почти неслышно: — Я... сделал что-то такое… что ты не можешь сказать? — Ты ничего не сделал, — глухо, твердо. — Просто пришёл не в то место, не с теми людьми, и получил то, чего не должен был. Остальное неважно. Сейчас — нет.       Он выдыхает. Смотрит на брата чуть мягче. — Запомни: ты живой. Ты дома, дышишь и двигаешься. И ты не один, — голос Саму смягчился. — Это всё, что тебе надо знать сегодня.       Атсуму чуть прищуривается. Опускает глаза.       Он не верит.       И он не спокоен.       Но кивать — кивает. Потому что по глазам брата видно:       он бы сказал, если бы мог. ***       Осаму большую часть дня проводил тихо: готовил, мыл, убирал. Иногда садился. Пролистывал старые записи. Списки продуктов. Чек с аптеки. Бумаги врача. Ручку.       Доставал из ящика зарядку. Прятал обратно. Всё по кругу.       А иногда — поглядывал в телефон. И там… началось. Чаты трещали от глупых сообщений: «ЧЕЗАНАХ?! я с батиного ноута, потому что мобила отказала. у кого тоже???» «мой айфон умер что за херня» «все видео пропали. пиздец»       Осаму молча провёл пальцем по экрану — улыбнулся уголком рта. Почти незаметно.       Работает, черт.       Суна написал первым: «Осаму, Атсуму ок? Он не отвечает с утра. Я волнуюсь.»       Потом — Аран: «Эй. Слушай, он у тебя? Всё нормально? Он был странный на вечеринке. Он…» «Я не знаю, но это было как-то плохо, бро. Серьёзно.»       Осаму смотрит на экран. И чувствует, как медленно хмурится.       Серьёзно? Только сейчас?       Он отвечает: «Он дома. Ему нужно восстановиться. Без телефонов и разговоров. Просто дайте ему покой.»       И всё. Ни обвинений, ни упрёков, но внутри.. кипит.       Потому что это не они вытащили его брата. Осаму даже не знает, в какой конкретно момент они вообще опомнились и начали его искать — но вот лично Саму они написали уже тогда, когда всё было бы просрано.       В пять часов дня ему пишет Неори:

ねおりちゃん

星空ねおり (17:09) мышка, ты живой?       Осаму уставился в экран. Хмыкнул, пальцы сами набрали:

ねおりちゃん

治 (17:10)

Если ты про физически — да. Эмоционально — хз.

星空ねおり (17:10) ну так ты хлебни чая с шашлыком. или тёплый бульончик. можно вообще сыра шлифануть — поговаривают, мыши от него без ума.       Он засмеялся. Первый раз за день. Тихо, но из горла.       Было в этом что-то такое… как плед. Такое, полу-домашнее, неформальное. Небрежное, смешное, но тёплое до костей.

ねおりちゃん

星空ねおり (17:11) как он?

治 (17:12) 

Медленно. Бледный, тихий.

Понимает, что с ним что-то стряслось.

В зеркало не смотрит дважды. Ничего не помнит.

Видно, что грызет себя, хотя старается этого не делать.

星空ねおり (17:13) бля. ну, слушай, это ожидаемая реакция. я думаю, что сейчас — вообще лучшая из возможных. ну.. он не истерит — в том плане, что не требует от тебя срочно всего и сразу. думаю, это хорошо.       И следом вдруг:

ねおりちゃん

星空ねおり (17:14) а ты как? ну, по ощущениям.       Он моргнул. У Осаму щелкнуло внутри.       Потому что никто — никто, чёрт побери — не спросил об этом. Ни Аран. Ни Суна.       А она — спросила. Хотя вообще не обязана. Он честно написал:

ねおりちゃん

治 (17:15) 

Не знаю. До сих пор дрожит под рёбрами.

Кажется, впервые за жизнь меня просто… обняли как надо.

Знаешь, без лишних слов и «а ты точно в порядке?». Просто..

Ну, вот это твоё — «плачь, сколько надо».

星空ねおり (17:17)       >>Не знаю. До сих пор дрожит под рёбрами. >неудивительно, вы вчера оба с потрясениями. просто у каждого по-своему. но это не повод обесценивать ни одного, ни второго.       >>Кажется, впервые за жизнь мне просто… обняли как надо. >что ж, с дебютом тебя, седая пенсия)       >>Ну, вот это твоё — «плачь, сколько надо». >ну.. да? тебе оно было нужно. ты ж хороший, но не железный. ты не обязан в соло всё на своем горбу тащить. да и вообще, я бы охуела, будь я на твоем месте. так что.. подумала, что тебе реально нужна поддержка.       Осаму.. замер. Залип в текст.       Сердце стучит гулко, быстро, тяжело. Он выдыхает. Экран вновь пиликает уведомлением: 星空ねおり (17:20) кста японская мышь случайно не хочет попробовать русские сырники? у меня ща мать готовит, я завтра их с собой в школу стрельну.       >>японская мышь случайно не хочет попробовать русские сырники? >но только нормальные. а не вот эту вот вашу хуйню, которую тут делают.       Осаму откинулся на спинку. Закрыл глаза.       Под веками вновь пекло горячим. ***       В комнате Хирано пахнет постелью, кондиционером и.. недосказанностью.       На часах — двенадцать дня. Он сидит на кровати в серой футболке и шортах с баскетбольной символикой — явно в них же и спал. Щеки у него чуть припухшие, глаза медленно соображают. Пьёт воду из бутылки в два глотка — тяжело, с перекатами кадыка. Потом тихо фыркает, морщится. — Чёрт. Башка как барабан, — шепчет, откидываясь спиной к стене. — Кто вообще мешает умэшу с содовой?..       Перед глазами мелькает ладонь — маленькая, нежная, с двумя таблетками. — Ну, а кто тебя заставлял столько пить? — резонно замечает Тагути.       Хирано поднимает голову и скользит глазами жадно: Айаме стоит перед ним в одном его худи, которое доходит ей почти до голых белых коленок, но не прикрывает бедра полностью.       И все. Он даже не уверен, в белье ли она.       Недолго думая, Шин тянется — берет ее за руку, чуть наклоняется и забирает таблетки ртом прямо с ладони, вгоняя девушку в цвет. Целует запястье, хитро улыбнувшись. — Спасибо, милая.       Не будь у него этой бешеной головной боли — он бы не пропустил сейчас живой возможности взять ее у себя на кровати. Тем более, что никого дома нет. Тем более, что сегодня воскресенье, и можно было б никуда не бежать, а нежничать и двигаться с этой присущей ему ленью и наглостью.       Но похмелье решает иначе и потому Шинджи запивает таблетки газировкой, пока Тагути смешно причитает в смущении. Хирано довольно щурится, глядя на растрепанные русые волосы. — Кстати, — он закручивает крышку, оставляя бутылку на тумбочку. — Как тебе Хошизора?       И он видит, как меняется ее лицо.       Айаме цепенеет — губы поджимаются, глаза шире. Следом мелькает что-то виноватое и хмурое. — Ай? — настораживается. — Все хорошо? Или вы не поладили? — теперь он уже хмурится. — Я же помню, как она забрала тебя болтать о.. «девичьем».       Тагути садится рядом. Пальцы в ткань, ноги — по-турецки. Серые глаза смотрят на него с заготовкой — на волнение и стрём. — Шин, слушай. Я сейчас тебе кое-что скажу, а ты сделай вид, что не знаешь. Хорошо?       Хирано молчит. Кивает. Айаме выдыхает, и.. всё. — Короче. Помнишь Мию? Атсуму.       Хирано иронично скривил губы. Фыркнул. — Допустим.       Она кивает. Продолжает: — В общем.. ну, я заметила, что он пришел. Стоял у стенки, глазами бегал. Один. Как будто ждал кого-то. Или искал, — облизывает губы. — Ну, я подошла поздороваться. Поболтали. Потом.. я взяла нам сок. Апельсиновый, ну, из вежливости. Один себе, один для Атсуму. Мы выпили. А после..       Она неуютно вжимается в себя, чуть нахмурившись. — А потом.. помнишь, к нам Хошизора подошла?       Челюсть чуть напрягается. — Так..? — Вот. И.. ну, разговор был «не о девичьем», — Айаме улыбается вкривь, немного перекошено, с оттенком иронии и дискомфорта. — В общем.. оказывается, в стакане, который я ему дала, что-было. Типа.. подмешали, — голос падает ниже, словно именно это и не нужно никому знать. — А я, ну. Блин, я ж не знала, — она вздыхает с сожалением. — Ты не виновата, — теплая ладонь скользит по бедру. Хирано подается корпусом вперед. Недолго думая, подтягивается ее к себе. — Что от тебя Хошизора-то хотела? — Она.. ну, когда я спросила у нее с порога, «о Мии будем?» она сразу.. очень в лице поменялась. И я подумала, что что-то не то. А потом она сказала, что у Атсуму.. э, «проблемы. Большие. С этот ебаный двухэтажный дом». Вот, — Айаме впивается взглядом в одеяло, воскрешая диалог в памяти. — Типа.. она как будто была злая, но не прямо.       Хирано моргнул. — Это как? — Ну-у, — тянет. — Я слышала, как она говорит и.. не знаю? Она говорит и ты как будто не можешь ослушаться. И звучала, как взрослая. Не в смысле, как училка, а вот.. собранно-разозленно. Она сразу мне сказала «я не думаю, что ты виновата».       Хирано кивает. Сам уже уложил Айаме виском на грудь, лениво, мерно гладил ей спину. — Прямолинейно. В ее духе. — Она такая, знаешь.. — хмурится, подбирая слово. — Как будто точно знает, что делать. И, типа, вообще не паникует. Не знаю. Глаза у нее.. — щурится в стенку, как будто там ответ. — ..черные. И как будто насквозь тебя видят. Вот ты стоишь, а она — хоп. Глянула, и уже знает, какой ты.       Тагути поднимает голову. Смотрит на парня снизу-вверх. — Она… просто очень хотела помочь.       Шинджи медленно откидывает голову назад. Глаза в потолок. — Мхм, — кивает.       Он поворачивается, смотрит прямо на неё. — Она грубовата. Но не дура. И честная очень. Иногда даже не даёт осознать, что уже прошлась по нервам.       Молчит. Потом, чуть медленнее: — Она не японка. Совсем. — Угу. Знаю. — У неё всё по-другому. Другая логика, другой ритм, другое ощущение…       Он щурится. — Но это не делает её плохой. Только… опасной. — Ты боишься её? — Нет, — он пожимает плечами. — Просто знаю, что ей похер на мнение окружающих. И это… мощно. В смысле реально вау. Не каждый может игнорировать чужое мнение.       Айаме кивает. Потом… медленно. — Я.. когда она спросила у меня, кто дал мне стакан — я показала ей того бармена. — Сора? — Да. Ты его знаешь? — Я… — он сглатывает, — Видел его уже в ночь. Когда вышел подышать.       И тут он поднимает глаза. Смотрит на неё очень честно. — Он выглядел так себе.       Он делает паузу. — Нос сломан. Щека, кажется, тоже. Трудно сказать, что именно, всё в крови было — щурится. — За ребра, кажется, держался, как будто его битой лупили. Лицо… было как после тротуара.       Айаме медленно побелела. Он осторожно добавляет: — Думаешь… это она? — …Я показала ей на него, — хрипит Тагути. — И она… просто пошла. К нему. — Ну, — выдыхает Хирано, — Тогда, наверное, это всё объясняет.       Тишина. На пару минут.       Он берёт её за руку. Не нежно, а прочно. Пальцами, как будто страхует. — Ты не виновата. — Но я… — Ай, — он заглядывает в её глаза, мягко, но упрямо. — Ты не виновата. Если бы не ты — Мия бы, возможно, умер. Сейчас бы никто не знал, что именно ему дали.       Он выдыхает. — А вот Хошизора, судя по всему, теперь знает. И глядя на то, что происходит в чатах..       Хирано щурится, пролистывая соцсети. В личных сообщениях двадцать минут назад исчезающим сообщением горело от Хошизоры: «На хуйню всякую в чатах не тыкай. На гифки и мп4 особенно. Персональный совет, не для коллектива» — ..а что там? — любопытствует Айаме. Она не трогала еще телефон с утра.       Шинджи щурится. Открывает при ней.       Школьные чаты — орут.       У трети старших классов полетели телефоны. У кого-то просто галерея, у кого-то целиком кирпичи вместо андроидов. Хирано листает-листает-листает… — ..если гифки увидишь, видосы и зип-файлы — не тыкай в них, поняла?       Айаме медленно кивает. Чуть хмурится. — Хорошо. А.. почему? — Там.. возможно, вирус, — щурится в догадке. И следом криво усмехается.       «Черт, Хошизора. Я был уверен, что ты шутишь»