Менталитет иного толка

***

Понедельник, утро. Дом Мия.

      Атсуму проснулся странно — как будто не из сна, а из какого-то подвала. Где-то, где он лежал слишком долго, с ватной головой и телом, которое по ощущениям находилось на дне бассейна. Глаза открылись медленно, взгляд — в стенку.       Он перевернул голову. Сначала — верхний ярус кровати Саму. Потом — боковой свет из окна. И только потом, спустя добрую минуту, до него доходит, что в доме тихо.       Не скрипит дверь ванной на его этаже. Не шуршит Осаму на кухне. Нет звуков воды, ложек, даже шагов. — Саму?.. — сипло зовёт он, но ответа нет.       Он медленно поворачивается на бок. Рука хрустит в плече. Всё тело как будто налито свинцом. В голове — сухой гул. Дыхание… вроде бы ровное. Пытается встать — и снова садится. Мир слегка кренится. Он закрывает глаза, собирается.       Окей.       Поднимается с кровати — босиком, в футболке, в домашних штанах. Идёт по коридору, стараясь не держаться за стены. Медленно, сдержанно, будто боится, что дом — мираж и развалится от лишнего движения.       На кухне — светло. На столе — завёрнутые тарелки. Крышка чайника чуть отпотевает. В центре — черный блокнот и… записка.       Он узнаёт почерк сразу. Аккуратный, чуть с уклоном в сторону. Простой, ровный. Такой же, как его брат. Он читает её с замиранием — будто в ней всё, что ему надо знать.

Тсуму, привет...

      Атсуму смотрит на записку. Потом на блокнот. Потом снова на записку.       Он опускается на стул, медленно, как старик. Щелкает кнопку на чайнике, ждет. Берёт в руки чашку, наливает кипяток, заваривая себе чай. Руки дрожат — не от слабости, от чего-то другого. Сжимает пальцы на ручке чашки, будто это спасательный круг.       Он помнит, что врач должен прийти. Он помнит, что Осаму говорил: "никаких экранов, никакого шума". И он знает, что должен просто — дожить до обеда.       И вроде бы всё просто.       А внутри — невыносимо.       Потому что мозг всё ещё работает как поломанный проектор. Он выдает кадры без начала и конца:       Свет. Музыка, толпа учеников. Стакан у губ и.. какой-то мерзко-приторный привкус на языке. Чернота — тихая, упавшая, без единого звука. Глухая и мрачная, плотная, с вязкостью, куда не пробиться.       Он закрывает глаза, вжимается в спинку стула. Сидит так: первую минуту, вторую. А потом вдруг резко берёт ручку, открывает блокнот. Пишет:       23.10       Утро. Тело — как из жопы.       Гул в ушах. Руки дрожат.       Помню стакан. Вечеринку. И всё.       Он откидывается назад. Глаза — на свет. Потолок. Знакомые тени на стенах.       И дышит. Просто дышит. Потому что так ему велел делать Осаму. ***       Стрельцов, вообще-то, не искал себе проблем на голову, как таковых.       Зато их себе нашла Ника! И как-то было бы не по-семейному отвернуться от подобного. Да и, чего таить, Коля, если б сам на её месте оказался, тоже бы не отмахнулся.       Вот только вкладываться настолько сильно он бы, наверное, не стал. По-крайней мере не с 680 долларами, которые в ночь слетели у них с карточки, по их общей инициативе. Но, че уже поделать — старт они дали, темп задали, шум везде подняли, осиные гнёзда разворотили — теперь уже приходится соответствовать.       В заброшенном крыле Инаризаки было холодно и неуютно. Голые белые стены, пустые парты, мел на полу, грубая тишина и тусклое неоновое освещение. В такой атмосфере любой разговор звучал напряжённее, чем планировался.       Норайо стоял, прислонившись к подоконнику, скрестив руки на груди и лениво щурился. Напротив — подходили Хирано и Айаме. Шинджи выглядел внешне лениво и расслабленно, а вот его девушка — явно немного нервной. — Ладно, давайте к делу, — голос у Коли был спокойный, ровный, но не располагающий к лишней болтовне. — Вы уже, наверное, поняли, что утреннее шоу со шкафчиками не просто так случилось.       Айаме резко подняла глаза, тихо выдохнула: — Это.. из-за меня?       Коля качнул головой, чётко и отрицательно: — Нет. Из-за тебя сегодня из школы вылетели двое ублюдков, а не моя сестра. Небольшой дисклеймер: мы вам благодарны, и ни в чем вас не обвиняем. Спасибо за адекватность и понимание, тут это редкость, — Коля перевел взгляд с одного на другую. — Благодаря твоему разговору мы вообще узнали, что именно происходило за кулисами. Но, к сожалению, один из этих долбоёбов увидел вас с Неори на вечеринке и так вышло, что в тебя метнули стрелку. Теперь они хотят понять, сколько ты знаешь. Особенно Кавасуми Юми и Сайондзи Сота. — Чёрт… — тихо выругалась Айаме. Её пальцы нервно сжались на рукаве Хирано, будто искала опору. — Согласен, дерьмово вышло, — кивает понимающе, но в голосе режется нечто вроде предостережения. — Но тебе нужно знать другое: Сайондзи уже угрожал, что распустит руки, если выяснится, что ты причастна к сливу информации.       Хирано вдруг криво усмехнулся. Ладонь ласково скользнула Тагути от лопатки до поясницы. Зеленые глаза чуть потемнели, тон — ленивый, опасно скользкий, с этой сквозящей занозой в голосе, который вырвался на автомате грубо и жёстко: — У него, я смотрю, руки лишние? — Хороший вопрос, — кивнул Коля холодно, с явным одобрением взглянув на баскетболиста. — Я, если честно, в душе не ебу, кто это. А вот от вас мне нужна информация, — он пояснил. — Мы с Неори, к счастью или сожалению, совершенно не экстравертны в этой школе и ни с кем, кроме парочки людей, тут не общаемся.       Он снова посмотрел на Айаме, чуть сузив взгляд: — Кто такая Кавасуми Юми? Чтоб ты понимала, — он поучаще вскинул бровь. — Она и еще кучка таких же гондонов буквально сидят вместе в чате, где с самого начала спланировали трип Мии и хотели подкинуть наркоту моей сестре.       Тагути сглотнула, медленно и тяжело: — Кавасуми… она из класса Мии. Давно сохнет по нему, но он её никогда не замечал. Ходит такая, знаешь… типичная стерва. Красивая, популярная, но Мия её как будто специально игнорировал. Я слышала, он ей однажды в открытую сказал, что она «скучная». — Айаме нервно выдохнула. — Вот с тех пор и пошло. Она пыталась ему гадости мелкие делать, потом поняла, что не работает. Видимо, решила.. решила поднять себе планку.       Норайо чуть приподнял подбородок, хмыкнул почти уважительно, но с оттенком презрения: — Понятно. Теперь — Сайондзи?       Шинджи вмешался, сухо и резко: — Местный мажор, — он скривился, дернув губой. — Сайондзи Сота из 2-3, бейсболист. Вечно ходит в компании Иидзимы и Хироаки. Дебил, но со связями: отец какой-то чиновник местного масштаба. Он часто прикрывает друзей, когда те попадают в дерьмо. — А сам с Мией в каких отношениях? — Коля чуть нахмурился. — С Мией? — Хирано пожал плечами. — Они сцепились однажды на физре в начале учебного года. Тсуму выставил его придурком перед всей параллелью — обошёл его в лёгкую. Сайондзи терпеть не может быть посмешищем, особенно публичным. Он, думаю, был не против отомстить.       Стрельцов тихо выдохнул, перевёл взгляд в сторону окна, будто укладывая информацию по полочкам. В комнате повисла тяжелая пауза. Затем он снова посмотрел на пару перед собой — чуть внимательнее, чуть мягче. — Айаме, послушай. То, что ты показала Неори бармена — это правильно. Очень. Ты же понимаешь, что без тебя он бы в лучшем случае оказался в реанимации? А у нас с Неори возникла бы куча проблем, потому что без тебя мы бы не узнали про наркоту в шкафах, — голос Норайо впервые стал немного теплее, не таким отстранённым. — Я тебе благодарен за это. Мы оба с сестрой.       Айаме неуверенно кивнула, нервно поджала губы, глаза заблестели: — Спасибо… правда, я просто испугалась, что это моя вина… — Нет, — оборвал Коля снова ровно и жестко. — Ты сделала то, что надо было. Однако теперь меня беспокоит кое-что другое: эти дегенераты решили, что тебя можно раскрутить и в обратную сторону. Им нужны козыри на меня и на Неори. Гемор в том, что они хотят вытянуть их из тебя. Особенно эта Кавасуми.       Хирано перебросил руку, уложив её на плечи, вопросительно глянул на Колю — серьёзно и жёстко: — Слушай, мы рады, что помогли. Но мы не хотим проблем, чувак. Мне итак не нравится, что Ай втянута в это дерьмо.       Коля чуть улыбнулся уголком губ. Нравилось ему это: прямота и желание защищать своих. Настоящее, без пустой болтовни. — Смотрите, — он выдохнул чётко и внятно. — Чем быстрее мы с Неори найдём грязь на этих уёбков, тем быстрее вы оба выйдете из под радаров. Серьезно. Они буквально не посмеют открыть рот.       Коля не поясняет, почему конкретно: потому что иначе они вылетят из школы за организованное преступление или потому что у них зубов не будет и челюсть переломается с хрустом? Вместо этого он дает им прямую подсказку: — Я могу их отслеживать. Предупредить вас заранее, если вдруг какой-то форс-мажор, — говорит почти успокаивающе. — Сейчас.. нужно просто потянуть время и не давать им лишних поводов. И, да, по возможности не светиться рядом со мной и Неори.       Хирано медленно кивнул, не отводя взгляда: — И как долго это продлится? — Несколько дней максимум, — ответил Норайо легким тоном, словно уже все обдумал. — Но я советую вам ходить друг с другом в облипку. Во многом, потому что иначе для тебя, Айаме, это реально немного небезопасно, — он смотрит на Тагути в упор. — Не переживай: на совместной физре, в раздевалках и прочей хуйне Неори, если что, тебе поможет. Но я вас умоляю, даже не пытайтесь сами решить этот вопрос. — Хорошо, — Хирано выдохнул напряжённо, но уверенно. — Мы поняли.       Айаме вдруг вскинула глаза, тихо сказала: — Юми обещала мне написать… если что-то узнает, я скажу тебе, ладно?       Коля щелкнул пальцами. — А, по поводу этого, — он моргнул. — Моя сестрёнка хотела бы сидеть рядом и задавать направление диалогу. Сможете как-то.. собраться вместе, если Юми напишет? Мы можем приехать к тебе, если нужно. Ну, там, дворик, лавка на улице. Мы не набиваемся к тебе в дом, — он миролюбиво добавил.       Айаме согласно кивнула. Всё ещё сжавшись немного, как будто от ветра — но глаза уже смотрели прямо. — Хорошо. Тогда... я напишу тебе первой, если она вдруг объявится. Или позвоню? Чтобы не дергать раньше времени. Я... не хочу, чтобы они что-то заподозрили.       Коля кивнул. — Конечно. Только не тяни, если почувствуешь, что пахнет жареным. Мы быстро передвигаемся, но и они не тупые — особенно эта Юми. Она, к слову, уже попыталась вытащить из одной из одноклассниц Неори, что именно было в шкафчике. Так что, — он чуть склонил голову, — Сцены могут повториться. Не дайте им шанса.       Хирано хмыкнул, криво усмехнулся: — Бля, школа, как сериал на Нетфликсе. Только с реальными последствиями. — Ну, — пожал плечами Коля, — У некоторых скоро будет expelled season.       Айаме впервые чуть хихикнула — быстро, нервно, но по-настоящему. — Вы, правда, с ней похожи, — вырвалось у неё. — С Неори, в смысле. Говорите… одинаково. Только она как будто громче. — Ну, она всегда была за «вломиться и разнести», — мягко усмехнулся Норайо, — Я был скорее «обойти и обрушить всё сверху». — И как, работает? — фыркнул Шинджи.       Коля поднял брови, широко улыбнулся — очаровательно-уверенно: — Как видишь.       Он оглянулся на часы, потом перевёл взгляд на ребят: — У вас, кстати, минут пять до звонка. Советую идти раньше, чем кто-то начнёт интересоваться, где вы пропали. — Спасибо, — серьёзно сказал Хирано. — И за вчера, про сообщение о гифках. Я в жизни не видел, чтоб кто-то так за другого впрягался, как твоя сестра за Мию. — Она решила основательно, да, — коротко ответил Коля.       Он не стал вдаваться в подробности: про то, как они в три ночи поливали воду из бутылки в горло Мии, как выжимали полотенце и держали его, дрожащего и потного, в ванной. Как у Ники глаза были шальные от стресса и страха, но всё равно довела дело до ума. Не стал, потому что это — их, личное. И Мия вряд ли бы хотел, чтоб об этом говорили.       Он просто кивнул им обоим, коротко, по-русски, махнув рукой напоследок: — Бывайте.       Айаме махнула рукой — и они исчезли за дверью, растворяясь в школьной суете. Коля остался в коридоре на минуту дольше. Прислонился затылком к стене. Выдохнул.       680 долларов.       Гифки. Шкафчики. Камеры. Телефоны. Нервные переписки. Ника, которая хуёво жрет уже пятые сутки. Атсуму, который всё ещё в режиме тихого восстановления. Саму, у которого глаза тяжелее обычного и в глазах явное переосмысление происходящего. Хироака с Иидзимой, от которых дерьма еще ожидать и ожидать       Стрельцов тяжело вздохнул. Из груди выкатилось глухое, тихое: — В каком же мы очке, — прикрыл глаза парень.       Он постоял еще секунд десять и пошёл в противоположную сторону. *** — О, Саму, ты домой?       Он обернулся. Котоне подловила его уже у выхода, стояла с очередной коробкой.       В обычный день он бы цокнул, забрал бы тяжесть и донес до нужного места. Но сегодня у него было ни времени, ни, признаться честно, желания разгребать чужие проблемы — своих хватало по горло. — Да, мне нужно бежать, — он зашнуровывал кроссовки. — И, Котоне-чан, сколько раз тебе говорил — не тягай тяжелое. Почему не попросишь Рина? Или, быть может, Арана? — в его тоне скользнула легкая ехидца-совет.       Тамура поджала губы, с щуром, и на лице у неё скользнуло: «о, и ты туда же!?» — Мия не сдержал полуулыбки. — Ха-ха, очень умно, — Котоне вздернула нос и быстро перевела тему. — Ты лучше скажи мне, как Тсуму? — тон у неё стал беспокойным. — Сильно заболел? А то он даже на сообщения не отвечает..       Осаму поджал челюсть. — Да, — коротко. — К нам через полтора часа врач приедет. Бегу домой к нему, — отчитался коротко. — И, серьезно, отдай коробки кому-нибудь другому. — Отдам Гину, — она закатывает глаза. И следом уже громче говорит ему в спину: — Пускай выздоравливает!       Мия благодарит уже на бегу, застёгивая ветровку. Все-таки конец октября — уже довольно прохладно на улице. Ветренные восемнадцать градусов сопровождаются немного царапающей влагой и противным порывом воздуха по ушам. Саму крепче затягивает шарф на шее и торопится домой. ***       Дома пахло апельсиновыми корками, мятой и чем-то ещё — тёплым, почти детским, как каша на плите. Осаму скинул кроссовки, повесил ветровку и сразу услышал: — Это ты?       Голос был негромкий, хрипловатый. Из гостиной выглянул Атсуму — в тёплой серой кофте с капюшоном, без формы, с растрёпанной чёлкой и чуть запавшими глазами. Вид у него был такой, как у людей, у которых неделю назад была атомная война, а теперь — «да вроде норм, жить можно». — Я, — Осаму прошёл на кухню, поставил пакет с продуктами, не глядя спросил: — Ел что-нибудь? — Угу… Суп и салат немного. Рыбу не хотелось, — Атсуму пожал плечами и пошаркал следом. Он выглядел лучше, чем в субботу, но всё равно… не тот. Глаза были живые, но как будто с глушителем. Он нервно теребил шнурок кофты. — Ты должен есть, — Осаму глянул на него строго. — Я сварю что-нибудь лёгкое. Потом хоть полчашки съешь.       Тот мотнул головой, сел за стол, подперев лоб рукой: — У меня башка гудит постоянно.       Осаму поставил чайник, чуть помолчал, потом тихо: — Блокнот видел?       Тсуму кивнул. Медленно, будто силился вспомнить, будто боялся вспомнить. Потом выдохнул: — Я.. толком ничего не вспомнил.       Он по итогу и не спал нормально. Повороты были вязкими, сны — в клочья, а пробуждение — будто из подвала.       Атсуму не понимает, как вообще может двигаться. Потому что тело, хоть и не дрожит, всё равно чужое. Мышцы как после перелома. Руки не его, ноги гудят. Блять, да у него даже сердце бьётся неуверенно. Не тревожно — а как будто спрашивает: «можно?»       Проходит еще полчаса перед тем, как звенит входная дверь. Осаму встаёт. Сначала смотрит на брата, молча, а после уходит к двери.       Атсуму делает глубокий вдох. Слышит, как скрипит входная. Шаги — тяжеловатые, но ровные, с каким-то металлическим щелканьем молнии на сумке.       И вот он — врач.       Не типичный врач, а мужчина в тёмной куртке. Без халата, но с теми же прямыми плечами. Лицо у него будто вырезано из сухого дуба, пальто расстёгнуто. Рубашка чёрная, серая папка в руке. Смотрит на Мию с порога.       Тот… замирает.       Вот он, — думает Атсуму.       Тот, кто знает, что было. Кто видел его в таком, каким даже он себя не видел.       Канзэ подходит. От него ни улыбки, ни «доброе утро» — просто садится рядом. Медленно. Папку кладёт на колени. Смотрит на него — прямо. — Мия Атсуму, — говорит размеренно. — Вы в сознании. Это уже хорошо.       Голос — спокойный. Ни капли заботы. Ни нажима. Но в каждом слове — сухая конкретика, будто диагноз. — Как вы себя ощущаете? — Я… — Тсуму сглатывает. — Словно меня разбирали и обратно не собрали. — Приемлемо, — кивает Канзэ. — Простой тест: день недели? — Понедельник. — Имя? — Мия Атсуму. — Возраст? — Семнадцать. — Что ели на завтрак? — …суп. — И правильно. Пока — только легкую пищу.       Канзэ достаёт перчатки. Смотрит на Тсуму: — Руки вперёд. Медленно.       Атсуму тянет. Пальцы чуть дрожат. Канзэ смотрит на ногти, на подушечки пальцев. Щупает пульс. Щупает запястья. — Вчерашней ночью были потоотделения? — Да. — Сильные? — Я… не знаю. Наверное. Футболка мокрая была. — Голова? — Гудит. Но уже меньше. — Затылок или лоб? — Лоб. — Обычное явление, — кивает. — Нормально.       Он проверяет зрачки. Фонарик. Атсуму щурится. Тупо. Словно глаза отвыкли от света. — Спутанность в словах? — Нет. — Моторика? — Говно. Но двигаться могу. — Панические ощущения? — …Да. — Повышенное сердцебиение? — Периодами. — Тошнота? — Не сейчас.       Канзэ всё это время ни на секунду не отводит взгляда. Записывает коротко, с точками, не глядя в лист. Потом — ставит руку ему на грудь. Слушает. Долгое молчание. Потом: — Почки у вас работают. Сердце ещё нестабильно. Организм восстанавливается, так что не мешайте ему.       Он смотрит в глаза: — Вам повезло, — взгляд у него вдруг стал чуть прохладнее. — У вас была острая интоксикация психоактивным веществом. Чистый MDMA. Минимум две с половиной дозы. Без алкоголя. Это даже хуже.       Атсуму цепенеет.       Он просто замирает и не двигается. Смотрит. Долго. С шоком и страхом под веками. Медленно осознаёт:       Всё. Это. Было. Реально.       Он тихо выдыхает — хрипом, сиплым дерганым и чуть дохлым: — Я... вообще не помню, как домой попал.       Канзэ не отвечает. — Кто… кто меня привёл? — Вы вспомните сами, — отвечает он. — Не пытайтесь разузнать это у других сейчас.       У Атсуму всё внутренности обваливаются в таз. — А вы… точно врач? — Точно, — кивает сухо. — И как врач я вам говорю: ваше тело борется. Не мешайте ему.       Он убирает вещи обратно. Поднимается. — Расписание: спите тогда, когда захотите или почувствуете, что устали. Еда — мягкая, тёплая, без соли, без сахара, — начал зачитывать: — Никакой электроники. Никаких спортивных нагрузок. Никаких ярких ламп. И главное — никакого самобичевания.       Он подаётся чуть ближе: — Потому что вас уже спасли. И вам не нужно знать как. А вот если вы сорвётесь — я вам расскажу всё. И вы это будете помнить. До конца жизни.       Пауза. Молчание.       Атсуму смотрит в пол. — Так что будьте умницей, Мия, — тем же ровным тоном заверяет врач. — Я зайду через двое суток. Утром.       Он поворачивается к Осаму: — До среды, Мия-сан.       И — уходит. А Атсуму остаётся сидеть. Пальцы у него дрожат, висок пульсирует. В груди — щемит. Он думает:       Две с половиной таблетки.       Меня реально могли не довезти.       А он даже не знает, кто это был: ни лиц, ни имени, ни даже, сука шагов. Все молчат, никто не говорит ни слова.       Он сидит, не шелохнувшись. Плечи опущены, подбородок чуть дрожит. Руки — на коленях, будто чужие. Как будто если он пошевелится — разлетится к чертям весь этот хрупкий пластырь, на котором он как-то держится. Он не поднимает глаз. Не говорит. Просто… пытается дышать.       Но воздух внутри словно не заходит до конца. Где-то на вдохе в груди щёлкает — будто страх, будто память, будто то, чего он не хочет знать.       Он почти шепчет: — Почему я… — замирает. Потом, медленно, злобно, вполголоса: — ..почему я нихуя не помню?       Саму не отвечает. Атсуму поднимает взгляд на брата. Медленно, почти с мольбой, но не как к защитнику, а скорее, как к свидетелю: — Ты видел, да? — он кривится. С какой-то внутренней горечью, обидой и злостью на все это дерьмо.       Осаму кивает. — Я правда был… таким? — голос подрывается на последнем слове.       Осаму долго молчит, потом отвечает честно. Сдержанно, но честно: — Да. Был. — И я что, сам… просто… вот так? — он показывает пальцами: взмах руки, как будто раз — и отрубился. — Тебя подставили, — глухо говорит Осаму. — Ты не сам.       Но это не помогает. Вообще. Потому что у Атсуму внутри — тёмная, противная мысль. Он не говорит её вслух, но она пульсирует, растёт, сводит челюсти.       А вдруг я и правда сам? А вдруг — где-то, когда-то — я…       Он резко выдыхает. Поднимается. Нет, точнее, вскакивает — неуверенно, резко, как будто сбежать хочет. Проходит в коридор. Прислоняется лбом к стене.       И шепчет — сорванно, охрипше, с ощутимой дрожью в голосе: — ..Я даже не знаю, трогали ли меня.       Фраза — как удар об пол. Потому что он никогда. Никогда в жизни. Не чувствовал себя настолько безоружным. Беспомощным. Обнажённым перед чужими руками. А теперь вот… не знает. Ни что думать, ни что чувствовать.       И это — худшее. Потому что за пределами памяти может быть всё что угодно. И если никто не говорит — значит, возможно, было. Или… ещё будет.       Осаму подходит тихо. Встаёт рядом. — Если бы было, — говорит мягко, но твёрдо, — Ты бы это знал. Чувствовал бы.       Атсуму дышит. Часто. Молчит. — А если вдруг… — он сглатывает, — …кто-то знает. И молчит? — Никто бы не молчал, — отвечает Осаму. — Поверь.       Он протягивает руку. Касается плеча. Ладонь — тёплая, твёрдая, живая. — И я рядом. Слышишь? Рядом.       Атсуму кивает. Один раз. И резко — как будто срывается: — Я не хочу быть «тем парнем, которого откачали». Я не хочу, чтобы про меня шептались. Чтобы… Хошизора…       Он замолкает. Резко. Как будто порезался. Осаму смотрит. — Что — Хошизора?       Тот мотает головой. Сжимает губы. Висок дёргается. Потом — выдавливает: — Я не хочу, чтобы она боялась меня. Или жалела. — Она не побоится. И не будет жалеть, — говорит Осаму твердо. — Это Хошизора.       И Атсуму, кажется, в это момент почти проваливается. Как будто что-то отпускает, чуть-чуть. Не до конца. Но достаточно, чтобы он смог дойти до кухни, сесть, взять чай — и выпить, дрожащими руками, маленькими глотками.       Осаму греет суп. Молча. Потом ставит перед ним. — Поешь. Хоть пару ложек. Потом — спи.       Атсуму кивает. И ест. Медленно. Сначала ложку. Потом вторую. Потом ещё.       Вкус — как впервые. Как будто заново в этой жизни. Он всё ещё боится вспомнить. Реально стремается. Всё ещё дрожит, когда остаётся рядом никого нет. Но теперь хотя бы просто верит, что он реально не один.       И это — единственное, что пока держит его на поверхности. ***       Он набрал номер. Гудки — два, три. Ответили быстро: — Who's this? — Хошизора? Это Канзэ. — А. День добрый. Как оно? — Как и просили — отчитываюсь. Осмотр провёл, мальчик в сознании, пульс держится в пределах допустимого. Давление — сто пятнадцать на шестьдесят восемь. Следующий осмотр через двое суток       На фоне — гул.       Где-то далеко — громкие голоса.       Японский. Резкий. Слепой. Кто-то явно орёт. Следом — резкий щелчок. Глухой стон, зажатое дыхание. Дальше — очень злой, очень недовольный выдох, на очень русском языке: — Блять, да заткни ты ебало, подонок..!       Канзэ замолкает. Поднимает брови, глаза округлились.       Голос Хошизоры по ту сторону трубки — спокойный, с деловым отстранением и каким-то уставшим выдохом: — Извините, я отвлеклась. Че там с давлением?       Пауза. Он моргает. Глядит в экран телефона так, будто он может прояснить контекст. — Сто пятнадцать на шестьдесят восемь, — повторяет он. — Я все еще не медик. Это же хорошие показатели? — Это неплохие, но… — тон приобрел легкое недоумение: — Вы там что, ему лёгкие отбили? Не слышу криков.       Ника дышит в трубку, хрипло: — Не знаю, мне похер, — он слышит, как она вновь переходит на русский и вдруг выдыхает обратно в трубку. — С ноги по рёбрам дала ему. Он наверное без воздуха.       Пауза. Долгая. Канзэ коротко хмыкает, говоря под нос: — Мда. Многое объясняет.       Он дальше в вопросы не вдается. Потому что, если по-честному: чем меньше ты знаешь, тем крепче ты спишь. Хошизора накидывает сверху: — Как он ест? Его самочувствие..?       Канзэ, заворачивая за угол, близится к своей машине. — Ест неплохо. Его желудок сейчас не сможет переварить много и сразу, поэтому ест понемногу. Это в порядке вещей, аппетит придет со временем, — говорит он размеренно. — Ему явно лучше. Уверен, к концу недели уже оклемается. — Окей. Верю. Вы уже искали психолога? — Жду ответа от одной женщины. — Зарекомендуете её Мии, как врач? А то вдруг брата не послушает, а от вас типо как медицинское наставление, все дела.       Тот кивает. — Как скажете. — Спасибо. Я потом напишу ей на почту, чтобы она скидывала мне счета. — Я передам. — До среды, Канзэ-сан.       И отключается.       Ивао садится внутрь авто. Заводит двигатель и.. сидит. Он выдыхает — с легкой горечью и вместе с тем легкой завистью.       Быть может, будь у его племянника рядом такие же люди — он бы и не умер в свои двадцать два.