Менталитет иного толка

***

      Ника вообще не любила ссориться с Колей.       Вот прям совсем. Просто — не выносила. У Стрельцовой после таких стычек внутри всегда начинало крутить что-то очень неправильное — мерзко, тупо, будто бы кто-то взял и вытащил пальцами из грудной клетки один из важных винтиков, а потом ещё для надёжности долбанул по рёбрам изнутри, отчего внутри противно скрипело и ломалось на пару махенизмов.       Всё делалось каким-то скомканным. Недоделанным. Как будто она дышит не полной грудью, а половиной лёгких; словно эта противная херня сидела где-то в голове, в затылке, под языком — раздражённая, колючая, не дающая ни выдохнуть нормально, ни успокоиться.       И хер ты её вытащишь.       Ника лежала поперёк кровати, не переодевшись до конца — только галстук сорвала, да носки стянула ногами один об другой. В комнате было душно. Сентябрь в Кобе всё ещё вёл себя, как невоспитанное лето: не отпускал, лип к коже, ползал по спине и вискам вязкой влажностью. Где-то за окном орали цикады. Отвратительно бодрые, будто их вообще ничего в этой жизни не заёбывало.       Хошизора мрачно уставилась в потолок.       Потому что это же Коля.       Её Коля. Её близнец. Ну, ладно, если совсем уж душнить и по биологии разложить — двойняшка. Но сути-то это не меняло вообще никак. Стрельцова с детства была уверена: какая бы там ни была у них умная медицинская формулировка, связь между ними всё равно не человеческая, а какая-то своя, ебанутая, выработанная на двоих через годы. Они же... бля. Они же свои с той какой-то совсем животной, нелепой глубины, где уже не надо ничего объяснять, Коли с детства были подавляющее число часов в сутков вместе на пару: один комп, одна комната, один ритм на двоих, одно синхронное: «Да блин, мам, он(а) первый(ая) начал(а)!» — хотя чаще всего начинали оба, с разницей секунд в пять.       Бабуля с ними намучилась — мама не горюй.       Коля же, бедный, рос аллергическим котёнком. Орехи — мимо. Иногда шоколад — тоже мимо. Живот крутило часто, внезапно, зло. Мама с бабушкой носились с ним так, будто дома жил маленький, капризный биологический эксперимент. А Ника рядом жевала всё, что не приколочено, и смотрела на это с таким искренним недоумением, будто организм брата — это отдельно взятая форма издевательства от вселенной.       Ника часто умудрялась выпить в два раза больше молока с груди и всё равно оставалась вечно голодной. Вечно лезущей на кухню. Вечно что-то таскающей с тарелок — особенно если оно пахло мясом или мороженым.       Щёки у них у обоих в детстве были — нормальные такие, детские, мягкие. Но у Ники прям совсем. Хомячные. Её за них тискали все, кому не лень, а она бесилась, потому что, ну какого хера, блять, уберите руки.       Он был рядом всегда. В самых тупых, самых детских, самых домашних кусках её жизни — с тех пор, как оба были пухлыми, круглолицами и совершенно невыносимыми. Мама с бабушкой, конечно, часто вкручивали в няньки Никиту — их старшего. Но тот долго не выдерживал и вообще затаил на Нику — орущую, играющую на нервах и постоянно дергающую его — что-то вроде смутной обиды.       Потом — два мелких беса, которые до девяти лет жили в одной комнате и, кажется, не видели в этом вообще ни единой проблемы. Прямо-таки жили отлично. Они бесились, швырялись подушками, строили из одеял баррикады, могли подраться до визга, а через десять минут уже лежать на полу рядом, как две пришибленные морские звезды, и спорить, кто первый пойдёт за водой. Любили гаситься так, будто это уличная драка за район. Одеяло тянули каждый на себя, а утром всё равно просыпались в одной куче. На бассейн их таскали вместе. В комп они тоже полезли вместе — и это вообще отдельный пиздец, потому что компьютер был один, а терпения у Ники тогда было ещё меньше, чем сейчас. Коля, матерясь детским шёпотом, тянул её на себе, потому что у Ники пальцы были короче, мышка скользила, а в некоторых играх реакция у неё тогда была как у варёной макаронины. По клавишам она сначала попадала через жопу, и Стрельцов, тяжело вздыхая, с видом замученного старца всё равно подгребал её к себе ближе и объяснял по новой. Где прыгать. Куда жать. Как не тупить. Как не дохнуть в первой же катке.       И Ника, конечно же, дохла. И он, ворча, объяснял, жаловался, психовал — и всё равно сажал рядом. — Не сюда жми, балда. — Сам балда. — Ник, ты мне сейчас всё запорешь. — Тогда делай сам! — Я и делаю, — недовольно бурчал Коля и через секунду уже совал ей в руки мышку обратно. — На. Учись.       И она училась. И, если честно, училась быстро. Они вообще друг друга всегда понимали слишком хорошо, и понимание было каким-то… не то чтобы мистическим, но очень уж привычным. Нормальным. Иногда даже до мерзкого.       Как-то раз Ника весь вечер ходила злая без причины. Вот прям без видимой — даже самой себе объяснить не могла, с чего её так клинит. Всё бесило: свет, чайник, шум за окном, собственные волосы, шнурки, Коля, который вообще ещё дома не появился, и тот особенно бесил — заранее, на опережение, просто потому что. А потом он пришёл.       И оказался абсолютно такой же.       С таким же кислым ебалом. С тем же тяжёлым взглядом. С той же злой усталостью, будто весь мир с утра решил намеренно действовать на нервы.       Оказалось — на футболе мячом в нос зарядили до крови. Посадили на лавку. И он весь остаток физры сидел там злой, как собака, которую не выпустили сорваться с цепи.       Ника тогда минуту молчала, глядя на него. А потом только и выдала: — А. Ну, ясно.       И всё. Потому что объяснений дальше не требовалось. Поэтому сейчас, когда они сцепились, когда Коля её не услышал — или услышал, но слишком поздно, — внутри у Стрельцовой скребло особенно гнусно.       Она же правда считала, что можно было прислушаться к ней с самого начала. Что можно было не запускать всё до такого. Не ждать, пока её переклинит окончательно. Пока её начнёт воротить от одной только мысли о школьных «клубной деятельности», «дружелюбном коллективе» и прочем дерьме, которым японцы так любили полировать людям мозги. Не ждать, пока всё распухнет, нагноится, вылезет боком, а потом уже делать страшно умный вид.       Потому что Ника не дура. Она очень много чувствует раньше, чем успевает объяснить. И если ей изначально казалось, что что-то идёт по пизде — значит, по пизде оно и шло.       Она ведь не на пустом месте бесилась. За эти прошлые полтора года… Ника вообще перестала терпеть.       Точнее — нет. Сперва терпела. Очень даже. Сдержанно. Честно пыталась. Долго. Почти образцово, если учесть, какой она в принципе была по жизни.       Она стискивала зубы, глотала, выдыхала, считала про себя до пяти, иногда до десяти. Старалась говорить ровно. Не наезжать с первой секунды. Не посылать человека в жопу до того, как он успеет открыть рот во второй раз.       А потом перестала. Прям вот перестала-перестала.       И, может, именно поэтому её потом так адски рвануло — всё накопленное, проглоченное, задавленное, вылизанное под «будь вежливой, Неори», «не хами», «не веди себя как варварка», «ты же умная девочка».       Умная девочка, ага. Умную девочку сначала травили, потом жрали взглядами, потом шептались в спину, потом пытались сожрать с потрохами, а после ещё и удивились, когда у умной девочки кончилось терпение и она — о боже — перестала быть удобной.       Теперь Хошизора рубила: без раскачки и без этих театральных пауз, которые всем здесь так нравятся.       Не сразу. Не в один день. Но в какой-то момент у Ники внутри, кажется, просто отвалился этот жалкий, тонкий предохранитель, отвечающий за «ладно, потерплю». И теперь, если её действительно доставали, она могла выразиться на японском настолько наезжающе, что у человека лицо деревенело прямо по ходу фразы. Она научилась:       Тон. Пауза. Взгляд.       То самое почти вежливое построение, в котором вежливости нет ни грамма — одна только ледяная, очень точная угроза, что лучше бы тебе сейчас заткнуться и отойти.       И самое смешное — работало.       Потому что Ника, в отличие от многих, не лаяла вхолостую. Если ей что-то не нравилось — на японском это звучало очень внятно. Очень наезжающе. Очень чётко. И, как назло, чем лучше она начинала говорить, тем больнее било, потому что да — кансайский диалект Ника понимала нормально.       Местами он даже нравился — живее, грубее, теплее, чем учебниковый вылизанный японский. В нём было больше тела, больше воздуха, больше нормальной человеческой интонации — и их она, кстати, ловила. Смазанное “hen” вместо “nai” уже давно не пугало. Местные словечки различала, акценты — тоже. Слух у неё на языки был хороший, мозги — ещё лучше.       Но башка всё равно кипела.       Потому что японский — это вам не английский. Английский у Ники тёк. Жил. Двигался легко. Он был как нормальная дорога: сел и поехал. Там она жонглировала словами без напряга, смеялась, цепляла интонации, выворачивала фразы так, как ей нравится. А здесь…       Здесь надо было продираться. Через письмо. Через формулировки. Через эти ебучие учебные конструкции, где, пока дочитаешь до конца, уже забудешь, с чего всё началось. Через три алфавита. Через вечную необходимость держать башку включённой. Через мысль, что даже когда ты говоришь почти свободно — это всё равно не твой язык.       Не родной.       Не вкусный.       Не тот.       Как же она скучала по русскому.       По его жирности. По его ритму. По тому, как он ложится в рот. По тому, как им можно жонглировать — грязно, красиво, смешно, очень точно. По игре слов, по дурацким каламбурам, по возможности одной фразой и рассмешить, и унизить, и объяснить, и приласкать.       По тому, как легко на нём шутить.       Как просто на нём злиться.       Как вкусно на нём думать.       Русский был красивый. Живой. Шершавый где надо, мягкий где чувствуешь, густой, любимый, с бесконечной игрой слов, с шутками, с издёвкой, с интонациями, которые не надо пережёвывать до костей, чтобы тебя поняли. На русском можно было не просто сказать — можно было въебать словом. Или, наоборот, утешить так, что оно ложилось прямо на грудную клетку и сидело там тёплым.       На русском было проще шутить. Проще объяснять. Проще дышать.       Бля.       Да Стрельцова бы душу продала, лишь бы хоть раз в этом прилизанном, аккуратном, вылизанном до блевоты мире услышать в переходе метро родное, тёплое, злое, человеческое: — Да и пошел ты на хуй!       И чтоб не “sumimasen” это их всратое через каждые три секунды.       Не “gomen”.       Не ещё какая-нибудь улыбчато-полированная хуйня.       А живое. Настоящее. Русское. Потому что японские голоса Нику в какой-то момент начали раздражать уже прямо физически.       Очень.       Особенно визгливые.       Особенно школьные.       Особенно когда пять девок одновременно начинают верещать так, будто им прямо сейчас отрежут головы, хотя у них, блять, всего лишь мячик не туда укатился или крашеный придурок из волейбольной команды улыбнулся и подмигнул в их сторону. Хотя тут даже с мальчишескими временами всё было сложно — Стрельцовой порой казалось, что местные пацаны звучат так, что отличить их от девок можно исключительно по юбкам. Ну, точнее — по отсутствию юбок. И это тоже почему-то бесило. Не потому что “не мужики”, нет. А потому что её слух, заточенный под русскую речь, под русских пацанов, под этот грубоватый, насыщенный, живой звук, который идёт из груди, всё время спотыкался.       Пацан должен звучать пацаном. Хотя бы иногда. Хотя бы семьдесят процентов от своего времени. А не так, что у тебя после третьей реплики ощущение, будто тебе по мозгам вилкой поскребли.       Ника устала от японского. От постоянного перевода в голове. От необходимости держать ухо востро. От людей, которые говорили расплывчато, обходно, будто вечно ходят кругами вокруг одного и того же ебучего дерева, вместо того чтобы просто взять и сказать.       Потому что японский был как будто всё время чуть-чуть не родной кожей. Ты можешь в нём двигаться. Можешь драться, можешь даже красиво говорить. Но к вечеру всё равно устаёшь так, будто весь день проходила в чужих, хороших, но не твоих ботинках. И от этого ещё острее било другое — одиночество.       Ника в Японии впервые по-настоящему училась жить соло.       Без друзей.       Без своей оравы.       Без дурацких ночных прогулок вживую — не через экран, а рядом, бок о бок, с локтями в чужих рёбрах и хохотом в ухо.       Без постоянных касаний.       Без возможности просто ткнуться человеку в плечо, потому что день был хуёвый.       Без этой простой телесной человеческой правды, в которой она всегда жила как рыба в воде.       Без того, чтобы тебе захотелось обнять человека — просто потому что ты его любишь, просто потому что тебе хорошо, просто потому что это нормально — а он потом не обозвал тебя за спиной шлюхой, потому что, оказывается, у японцев так не принято, табу это, не трогай людей, не будь слишком открытой, слишком тёплой, слишком телесной, слишком…       Слишком живой, короче.       Господи.       Как же она соскучилась по нормальным крепким объятиям. По тем, в которых тебя не оценивают. Не косятся. Не думают, какая ты странная. А просто берут — и сжимают. Надёжно. От души. По-человечески.       Ника лежала, уставившись куда-то в окно, в линию ограды, в тень от чьей-то чужой крыши, и понимала, что злость внутри неё уже давно не чистая. Она перемешалась с тоской. С раздражением. С голодом. С какой-то тупой, вязкой нехваткой своих.       И от этого ей хотелось то ли орать, то ли кого-нибудь укусить, то ли просто свернуться прямо тут и уткнуться лбом в колени. Вместо этого Хошизора только зло провела языком по зубам, вытащила телефон и раздражённо ткнула большим пальцем в экран. ***       Коля в это время уже был в зале.       И, признаться честно, тренировка сегодня шла так себе. Не по программе — по атмосфере.       Сам зал у Инаризаки был хорош. Большой, светлый, с этим характерным запахом паркета, пыли, мяча и пота, который въедается в кожу и в форму уже на первых минутах. Высокие окна, натянутые сетки, линии на полу — чёткие, вылизанные. Всё на месте. Всё собрано. Всё готово к работе. И если бы не привкус утренней ссоры, то Стрельцов, может, даже и словил бы удовольствие от этой привычной, понятной телу среды. Но не сегодня.       Сегодня у него внутри тоже сидело что-то занозистое.       Он был собран, как всегда. Холоден, как почти всегда. И только те, кто хорошо его знал, считывали бы по чуть более тяжёлому взгляду, по ленивому молчанию, по тому, как он чуть жёстче обычного тянет бинт на пальцах: Хошизора-кун не в духе.       Тренер гонял их по базе без особых поблажек. Сухо, ровно, без сюсюканий. Коля это уважал. Во многом потому, что ему в принципе легче жилось с теми взрослыми, которые не лезут в душу и не строят из себя вторую мать. Сказали, что делать — делаешь. Надо отбегать — отбегаешь. Надо доработать приём — доработаешь. Без лишнего нытья, без вездесущей педагогики и без этого мерзкого «ну расскажи, что тебя тревожит», от которого Стрельцову хотелось закрыть человеку рот ладонью.       Команда у них была… нормальная. По-своему. Не вот эта «вторая семья», и вся хуйня — фу, нахуй. Коля бы себе после такой формулировки язык вымыл с мылом — но и не мимо проходящие они друг другу люди.       С Араном он правда дружил. Спокойно. Ровно. Без липкости. Оджиро не ебал мозги, не лез в раны, умел чувствовать чужое настроение и вовремя отвалить. Это автоматически делало его человеком в высшей степени удобным. К тому же Аран был надёжный — из тех, кто не распиздит лишнего и не полезет строить из себя спасателя всех сизых и убогих.       С Китой всё было ещё проще.       Максимально ровно и максимально «никак». Только по делу и на корте.       Капитан — и капитан. Нормальный. Работает. Следит. Не тупит. Не скулит. Не мешает. Этого Коле было более чем достаточно.       По всем компьютерным играм — это к Суне.       По компромату — тоже к Суне.       По фоткам, по мерзким скринам, по каким-нибудь тихим вбросам, от которых потом можно было полдня ржать, — опять-таки к нему. Суна вообще был удивительно удобным человеком в своей ленивой отстранённости. С ним можно было говорить о всякой херне, не боясь, что он внезапно решит стать моралистом или начнёт из тебя что-то выковыривать.       Гин был забавный. Прямо по-человечески: шумный, не перебором эмоциональный, простой и неловко честный. Иногда хотелось от него спрятаться. Иногда — наоборот, именно его дурацкий голос спасал атмосферу, когда в зале становилось слишком душно, слишком серьёзно или слишком по-японски правильно.       Осаму… Осаму вечно что-то жевал, и у него всегда было удобно тырить еду. Во-первых, потому что у него реально всегда что-то было. Во-вторых, потому что он ворчал, но не так, чтобы смертельно. А в-третьих — Мия старший был одним из немногих, кто Стрельцова не напрягал. В нём не было этой петушиной жажды доказать всему миру, какой он охуенный (потому что, видимо, всю эту жадность забрал себе его брат). Осаму просто жил себе, жевал себе, существовал с каким-то базовым внутренним достоинством — и это Колю более, чем устраивало.       Атсуму...       Ну. Атсуму — это Атсуму.       Каждый раз, когда тот начинал понтоваться, Стрельцов мысленно считал до пяти.       Иногда до десяти. Иногда — если день особенно неудачный — до пятнадцати.       Потому что белобрысый дегенерат обладал совершенно особым даром: за три секунды выбесить всех вокруг одним только выражением лица. Его самодовольство было не то чтобы необоснованным — и это была беда, если честно — потому что за ним реально что-то стояло. Не пустота. Не дешёвые понты на голом месте. Атсуму тащил. Играл. Читал площадку. Был сильным. Видел себя в зеркале такого — пиздатого и невероятного — отчасти не зря.       И вот это как раз раздражало.       Потому что если бы за всей этой его петушиной породой вообще ничего не стояло, Стрельцов бы давно списал его в категорию клоунов и успокоился. Но нет. За ним было.       И в этом, если по-честному, крылась самая неприятная мысль: при желании этот ушлёпок мог бы даже чем-то напомнить Нику.       Не внешне. А вот этим внутренним огнём: тем, как вспыхивает, как не умеет быть маленьким. Тем, как бесится, когда его пытаются поставить в рамки. Он лезет первым и только потом думает, в какую именно жопу себя только что засунул, точно так же, как это делает иногда Ника. Похож на неё этой своей несгибаемой наглостью. Умением переть напролом. Манерой смотреть так, будто весь остальной мир должен сначала доказать право дышать с ним одним воздухом.       Это было неприятное сходство. Очень.       И вот как раз поэтому Коля временами мысленно холодел. Потому что если вот эти два барана столкнутся без его ведома…       Бля.       Нет.       Просто нет.       Он не готов. Он вот вообще не готов.       Их двоих вообще стоило бы держать в разных концах города. Опционально — в разных префектурах.       В Москве у Ники уже был Снегирёв — этот долговязый, наглый, лисьеглазый уебан с руками из карманов и ухмылкой, от которой у неё то щеки горели, то мозги плавились. И Стрельцов, конечно, делал вид, что его всё это не ебёт, но вообще-то очень даже ебало. Не в смысле ревности — он ей не батя и не конченый собственник. Просто Федя хоть.. ну, как будто бы и поухаживать за ней даже мог. Там заварить ей чай, довести на велике, на плечи что-то кинуть, посидеть рядом, когда она злая. Выслушать, поговорить по-человечески, не осудить на ровном месте за национальность или мышление.       Там было тело, тепло, интерес, нормальная мужская включённость.       А Мии, по Колиному глубоко предвзятому и в целом справедливому мнению, было дело только до волейбольного мячика. А, нет. Не только — ещё до собственного отражения в чужих восхищённых глазах.       Всё остальное — постольку поскольку. Серьёзные вещи, люди, внутренности, чужая боль — всё это, по мнению Коли, белобрысый пока что воспринимал как фон между тренировками. И от одной мысли, что этот нарциссический петух может когда-нибудь начать чесать языком рядом с Никой, Стрельцову хотелось заранее найти себе успокоительное.       Потому что Ника его либо пошлёт.       Либо врежет.       Либо, что хуже, сначала пошлёт, потом врежет.       А Атсуму, у которого рот быстрее мозга, ещё и ответить успеет. И тогда… — Хошизора! — гаркнули с площадки.       Коля моргнул, выныривая из мыслей — мяч уже летел в него. Он среагировал почти автоматически — принял, отдал, переместился, перехватил взглядом сетку, слыша вокруг скрип кроссовок, короткие команды, шум выдохов и этот живой гул зала, в котором у каждой команды рано или поздно заводится своя особая музыка.       Здесь его уважали. Да. Иногда даже побаивались.       Не потому что он строил из себя ебаного криминального авторитета или русскую мафию — нет. Просто Стрельцов с самого начала дал очень ясно понять: ни под кого прогибаться он не будет. Вообще. Для него это была дикость — терпеть хуйню только потому, что так кому-то удобно. Коля никого не боялся — и в этом, пожалуй, они с Никой были одинаково безнадёжны. Только она вспыхивала, а он холодел.       Он и сам себе был опора.       И сам себе — защита.       А если надо — ещё и тому, кого считал своим.       Поэтому к нему быстро перестали лезть с глупостями. Потому что человек, который в ответ на нажим не мнётся, не улыбается криво, не ищет угол, а просто смотрит тебе в глаза и молчит, обычно оказывается куда страшнее самых шумных. — О-о, — протянул вдруг знакомый голос рядом. — Какие мы сегодня мрачные. Хошизора, тебе кто-то хвост прищемил?       Атсуму. Ну конечно.       Коля скосил на него чёрные глаза и молча принялся расшнуровывать кроссовки с таким лицом, будто очень всерьёз раздумывает — отвечать словами или сразу мячом в голову. — Не суйся, — лениво посоветовал он. — Да я ж по-доброму, — обворожительно заулыбался Мия, и у Осаму за его спиной уже на уровне инстинкта дёрнулась рука. — Не беси, — коротко бросил Осаму. — Что?! Я вообще ещё ничего не сказал! — Но собирался, — заметил Коля.       Суна, сидевший на скамье, тихо хмыкнул в телефон. Гин уже начал ржать заранее, как человек, прекрасно знающий, что сейчас будет шоу. — А ты, я смотрю, дохера умный, — прищурился Атсуму. — Да, но не поэтому. Просто у тебя всё на лице написано, — невозмутимо ответил Стрельцов. — Крупными буквами. Для особо одарённых.       Осаму не выдержал и фыркнул. Аран, проходя мимо, похлопал Колю по плечу: — Ты сегодня прямо в форме. — В отличие от некоторых, — ровно ответил тот и кивнул в сторону отбеленной макушки. — Слышь!.. — тут же взвился Атсуму. — Господи, — с театральным ужасом выдохнул Гин. — Ещё даже тренировка не началась.       Тренер свистнул. Все заткнулись.       Тренировка шла жестковато. Отработка подач, связки, двусторонка. Мяч летал быстро. Паркет скрипел под подошвами. Пот стекал по шее под ворот футболки. Атмосфера в зале густела — не злая, но плотная. Рабочая. Инаризаки не прощал расслабленности, и ребята это знали.       А под конец тренировки, как и ожидалось, опять начал выкаблучиваться на Осаму:       Пасы, мол, раздаёт он охуенные, почти святые, с позолотой и благословением богов волейбола, а брату его даже прыгнуть лень — че за фигня вообще, кто тут кому карьеру портит. — Ты мне сейчас скажи честно, Саму, — загудел он, поправляя волосы и вскидывая подбородок так, что Коле захотелось ткнуть его мячом в кадык. — Я тебе мяч в руки кладу или нет? — В руки? — Осаму даже пить не перестал. — А я, видимо, не нападающий, а корзина в супермаркете? — Тебе просто двигаться лень. — А тебе полезно иногда заткнуться. — О, смотри, заговорил. — Да я щас тебе…       Почти-потасовка вспыхнула в секунду. Осаму шагнул вперёд, Атсуму — к нему. Гин завыл что-то весёлое, Суна даже телефон не убрал — просто поднял глаза, уже морально фотографируя происходящее. Аран раздражённо выдохнул. Кита сказал одно короткое: — Хватит.       И этого, как обычно, хватило ровно на три с половиной секунды.       Коля посмотрел на это всё, мысленно перекрестился всеми известными богами и понял, что на сегодня с него достаточно. — Я пошёл, — бросил он, подбирая сумку. — Уже? — окликнул Аран. — Ага. — Не попрощаешься с нашим солнцем? — лениво вставил Суна. — Пошло оно нахуй, ваше солнце, — беззлобно отозвался Стрельцов и кивнул в сторону Атсуму, который в этот момент как раз шипел брату что-то возмущённое.       Суна заржал. Осаму ухмыльнулся уголком губ. Атсуму обернулся и только и успел бросить вслед: — Сам ты..!       Дверь уже закрылась.