Менталитет иного толка

***

      Дом встретил его тишиной.       Не мёртвой — обычной вечерней тишиной дома, где все уже тихо расходятся по комнатам, устают, перестают греметь посудой и говорить в полный голос. Из кухни тянуло чем-то тёплым, мясным. Где-то у себя шуршал мелкий. Мать, кажется, разговаривала с бабушкой по видеосвязи.       Коля снял обувь, зашёл в коридор, поднялся на второй этаж, чтобы бросить вещи в ванной, уронил взгляд на дверь Никиной комнаты — и замер.       Щель под дверью была тёмной. Свет выключен.       Он постоял секунду, другую. Ему, вообще-то, хотелось зайти — просто сесть где-нибудь у неё в ногах, ткнуть коленкой в матрас, сказать что-нибудь тупое, полуязвительное. Типа «ну чё, звезда, отпустило?» — и получить в ответ её фирменное скептическое фырканье. Или просто помолчать. Тоже вариант. Но за дверью было тихо.       Слишком тихо. Спит — значит, спит. Он только качнул головой, чуть сморщившись. — Ладно, — пробормотал Коля себе под нос.       И не пошёл.       Всё воскресенье они так и прожили — по касательной. Не в ссоре уже, но и не как обычно. Без привычного докапывания друг до друга. Без обмена колкими репликами через полкомнаты. Без вечернего доеба на тему «а чё ты там хаваешь, я тоже хочу, дай попробовать?». Оба как будто понимали, что ещё немного — и подойдёт само. Надо просто дать этой злой пыли осесть.       Ника вышла только один раз вечером — взъерошенная, сонная, в огромной футболке, с полузакрытыми глазами. Сцапала со стола чай, конфету с орешками и что-то мясное с тарелки — пардон, Колиного ужина, если точнее — посмотрела на брата из-под бровей и беззлобно пробурчала: — Не смотри так, у тебя ещё есть. — Я даже ничего не сказал. — У тебя взгляд говорящий.       Он хмыкнул. Она — тоже.       В понедельник Ника собиралась скучно. Лениво, по-своему оперативно, но не торопясь от слова вообще — потому что это никогда не «Ника опаздывает», а почти всегда «люди дохуя от неё хотят в семь сорок утра». Стрельцова в принципе из того типа людей, которому вообще-то до пизды на расписание, вежливость и рамки этикета. Ника верит, что мир не рухнет от того, что она явится в школу минут на десять позже общепринятого «так положено». Но явиться хотя бы до середины первого урока она все-таки успеет, так что ёбла пусть стянут и скажут спасибо.       Белая рубашка — выглаженная. Рукава — закатаны охуенно. Не просто как попало, а вот прям так, чтобы открывались запястья, браслеты, чтоб можно было поудобнее зацепить ткань над локтем или спустить пониже, если вдруг сквозняк и руки замёрзнут. Подвернула так, чтобы всё сидело на ней как надо. Чёрные брюки, темно-синий плетеный ремень, потому что иначе штаны упадут просто. Белые следочки, которые она буквально вчера купила себе в юникло. Красные вансы — олд скул, бордовые, на низкой посадке — стояли в прихожей.       Ника, кстати, планировала идти без сменки.       Да, ей вообще-то похуй.       Да, если прижмут — она с кривой улыбкой и мрачным английским скажет: «Oh, such a shame. I've forgotten». И посмотрит так, что продолжать разговор никому уже не захочется.       Волосы — собраны лениво, почти небрежно, но вышло даже аккуратно, без петухов — не зализано, не приглажено, с пушащимися прядками вокруг мягкого сонного лица. Пиджак — в руке, а не на плечах. Кольца — на месте. Браслеты — тоже. Лицо — спокойное, но уже по-русски чуть тяжелое, с той самой утренней хмуростью, когда ей ещё нельзя много говорить, если люди хотят дожить до обеда.       Коля застал её на кухне. Она стояла у стола, пила газировку прямо из его бутылки и смотрела в окно с таким усталым щуром, как будто ей придется весь день тестировать своё терпение на выдержку.       Что, впрочем, было недалеко от истины. — Ты как на похороны, — заметил он, вытаскивая из холодильника молоко. — Странно, — отозвалась Ника. — Вроде пока еще никого не убила. — Пока еще? — охренел Коля. — Посмотрим.       Он поставил молоко обратно, посмотрел на неё внимательнее. — Да не ссы. Нормально всё будет. — Знаю, — ровно ответила она. И добавила после паузы, почти спокойно, почти мягко: — Но если кто-то начнёт доёбываться.. — Не бей никого в первый день, — отрезал просьбой.       Ника медленно перевела на него глаза. — А то есть во второй..? — Ник. — Да шучу я, — почти без интонации сказала она и допила газировку. Выкинула в мусорку и потянулась за термосом, намереваясь сделать себе кофе.       Он не поверил ни единому слову. Она, видимо, это заметила, потому что фыркнула в кофемашину и уже мягче пробормотала: — Я реально не планирую лезть первой. — Я знаю, — сухо сказал Коля. — Ну, вот и чудно.       И всё. Дальше шел завтрак (или его подобие, потому что в восемь утра ни одна Ника Стрельцова в здравом уме не будет давиться куском еды, который в горло не лезет), наушники, пиджак в руки и выход на улицу.       В Японии нового ученика обычно показывают классу красиво.       Ну, или, по мнению Стрельцовой, показушно.       Классный час. Учитель. Дверь. Несколько фраз. Поклон. Самопрезентация. Ожидаемое коллективное любопытство, прикрытое формальной вежливостью.       Ника договорилась заранее. Точнее — не договорилась, а поставила в известность: классному руководителю 2-4 она ещё позавчера, сухо, в лоб и на идеальном японском сказала, что её фамилию в первый день лучше не озвучивать. И про Норайо Хошизору, второго года из волейбольного клуба, тоже лучше помолчать.       Учитель тогда моргнул. Потом второй раз. Потом очень осторожно спросил: — Могу ли я узнать причину?       Ника смотрела на него совершенно спокойно. — Можете, — ответила она. — Но это не та причина, которую я хочу обсуждать.       Он опять моргнул. — Это создаст путаницу. — Нет, — «да мне всё равно», прозвучавшее мягким возражением. — Это избавит от лишней информации.       И, пока он пытался подобрать слова, она добила уже совсем ровно: — Меня в любом случае запомнят. Но я не хочу, чтобы это было в первый же день. Мне так удобнее.       Впрочем, причина правда была. А еще — что Ника находила просто безумно забавным и раздражающим одновременно — Коля у японок отчего-то был до зверства популярен. Быть может, не прям айдол и не хранитель фан-клуба, но раз в месяц письма регулярно получал.       Как же Коля ныл об этом Нике и как же скучал по Анюле.       В итоге в понедельник дверь 2-4 открылась, классный руководитель прокашлялся, привычно дождался, пока класс утихнет, и сказал: — У нас переводная ученица. Неори-сан, заходи.       Ника вошла.. расслабленно. Она двигалась своим привычным, почти прогулочным шагом вразвалочку. Шаг плавный, уверенный, ленивый в своей неторопливости, которую Хошизора может и будет позволять себе.       Класс притих. Сначала — потому что новенькая. Потом — потому что иностранка. А чуть позже — потому что, как оказалось, иностранка очень даже нихера себе.       Она была выше многих девочек, но не была самой высокой. Темнее. Смуглее. С более тяжёлым лицом, чем у местных. С глазами, которые не мельтешили и не искали дружелюбия в чужих лицах. С рубашкой, брюками и красными кедами, которые среди их одинаковой школьной массы смотрелись почти вызывающе.       И, да, она была красивой. Не в смысле «сногсшибательная королева с самыми идеальными чертами мира» — но красивая.       На первой парте у окна сидела Икуйе Гото — староста. Маленькая, аккуратная, с очками и тем самым выражением лица, которое у Ники потом очень быстро начнёт вызывать мигрень. Рядом с ней — две девочки, у которых прям на глазах написано, что они «правильные, прилежные, уж слишком хорошо знают, как надо». На третьем ряду по центру — рослый пацан с короткой стрижкой и лицом человека, который, возможно, умеет играть в бейсбол, но точно не умеет не пялиться. У стены, ближе к окну — заинтересованный мальчик с коротким пепельным ёжиком, криво сидевшим пиджаком и тетрадью, исписанной мелким почерком по полям.       Вот этот, кстати, потом и станет единственным, с кем Ника за сентябрь сдружится по-человечески.       Потому что он не лез. Не спрашивал тупого. Не делал круглые глаза от её русского акцента на отдельных звуках.       И в первый же день, когда она села за последнюю парту у окна у крайнего ряда, он просто молча подвинул к её краю распечатку расписания, ткнул пальцем в третью строчку и тихо сказал: — На пятом уроке кабинет меняется. Тут все первый день путаются.       Ника подняла на него взгляд. Кивнула.       И всё. Это случилось без какой-то наигранной вежливости, показного дружелюбия или липкости. Хороший человек, — она тогда подумала.       Учитель тем временем ждал её самопрезентацию. Класс — тоже. Ника, даже не вставая с места, лениво растянувшись на своем стуле, не вынимая рук из карманов, очень ровным и глубоким тоном сказала, глядя на ребят: — Доброе утро всем. Меня зовут Неори, я перевелась из другой старшей школы в Хиого. Да, я иностранка. Нет, я не конфликтная, если вы не дёргаете меня по приколу. Если буду мешать я — скажите мне, пожалуйста, сразу и желательно сделайте это прямо, я плохо понимаю намеки. Надеюсь, мы поняли друг друга.       Тишина в кабинете встала такая, что хотелось потрогать её пальцем.       Гото аж заморгала. Один парень с задней парты непроизвольно хмыкнул. Какая-то девочка в центре класса поджала губы — видимо, уже мысленно обиделась. Учитель кашлянул. — Эм... да. Спасибо, Неори-сан. Что ж, начнем урок...       Ника села поудобнее, почти растёкшись на деревянном стуле. Пиджак, повешенный на спинку стула, чуть расправила от складок. Телефон проверила в кармане.       И с этого момента её сентябрь официально начался.       Сентябрь был длинный. Злой, липкий и, в каком-то смысле, очень продуктивный. Потому что за один только месяц Стрельцова успела:       не выбрать клуб,       заебать администрацию,       довести пару учителей до нервного тика,       сдружиться с одним нормальным пацаном,       научиться говорить так, чтобы от неё отваливали в течение двадцати секунд,       и возненавидеть свою старосту с каким-то уже почти философским постоянством.       С клубами вышло особенно смешно — в Японии от школьника ждут, что он куда-нибудь ходит. Это почти не обсуждается. Спорт, музыка, кружок, поддержка, хоть чёрт лысый — но ты должен быть встроен. Должен участвовать. Должен занимать место не только на уроках, но и после них. В этом, по мнению местной системы, был какой-то охуенно правильный смысл.       По мнению Ники — это была полная хуйня.       Сначала она попыталась отослать Гото вежливо. Реально.       Икуйе подлетела к ней после уроков в первую же неделю — с папкой, списками и этим своим нервно-добросовестным выражением лица: — Неори-сан, тебе нужно выбрать клуб до конца недели, — сказала она.       Ника подняла на неё взгляд от тетради. — Это не «нужно», — мягко поправила она. — Это «желательно».       Гото растерялась. — Но... правила школы... — Моя клубная деятельность — моя проблема, — так же мягко продолжила Стрельцова. — Не твоя.       Староста поджала губы. — Я отвечаю за подачу списков. — Поздравляю, — холодно-мягко. — Отвечай дальше.       Икуйе моргнула. Ника — нет. — Неори-сан, я серьёзно. — А я что, похожа на клоуна? — всё тем же спокойным голосом спросила Стрельцова.       Гото покраснела ушами. — Ты усложняешь мне работу.       И вот это, по мнению Ники, было уже настолько нелогично, что у неё даже бровь дёрнулась: — Подожди, — медленно сказала она, откладывая ручку, отвлекаясь от каллиграфии на кириллице. — То есть ты подходишь ко мне с чужим требованием, которое мне самой, в общем-то, и даром не упёрлось, а когда я не прыгаю от счастья — это усложняет тебе жизнь? — Это не чужое требование, а школьный порядок! — Так быть может, это моя проблема, а?       Гото тогда ушла, явно не удовлетворённая разговором. Ника думала, что на этом всё.       Ага. Щас.       Разбежалась.       Сначала староста просто ловила её после уроков. Потом на переменах. Потом у шкафа. Потом в переписке. Потом в коридорах.       Потом — везде.       И, где-то после второй недели, у Стрельцовой — которую это уже искренне начало заёбывать — просто сработал отдельный навык выживания: тактично, лениво и очень умело избегать Икуйе Гото. Не бегом. Не суетясь — Ника вообще почти никогда не суетилась. Просто двигалась она по школе так, будто они существуют в совершенно разных плоскостях и никогда не должны пересекаться.       Увидела очки в конце коридора — свернула в обход.       Услышала писклявое «Неори-сан!» — надела наушник и сделала вид, что не расслышала.       Замаячила у лестницы — ушла через другой пролёт.       Появилась у кабинета — задержалась у автомата с водой.       Иногда это было даже весело. Тот пацан из её класса однажды наблюдал, как Ника из-за одной только Гото внезапно меняет маршрут к столовой на полукруг через другое крыло, и, когда они пересеклись уже у окна с торговыми автоматами, негромко спросил: — Ты что, реально от неё шифруешься?       Ника отпила кофе из банки и очень серьёзно ответила: — Практикую выживание в агрессивной среде.       Он фыркнул в кулак. — Ясно. — Ни хера тебе не ясно, дружище, — она скосила на него усталый взгляд, но поза Никиного тела была почти дружелюбной. — Немного, — признался с неловкой улыбкой.       С ним было удобно. Потому что он не обижался. А вот Гото — обижалась. И лезла дальше.       Параллельно у Ники шёл отдельный роман с администрацией и замечаниями по форме:       Короткая юбка? — В моей стране такие короткие юбки надевают шлюхи, — ровно, почти вежливо отвечала она одной из учительниц, (Айкава-сенсей тогда чуть воздухом не подавилась). — Извините, но ради вашего удобства я не буду отказываться от своих моральных принципов.       Пиджак надо носить нормально. — Я его ношу, — кивала Ника на пиджак, висящий на спинке стула. — Он со мной.       Сменка. — Я не хочу из-за домашних тапочек подвернуть себе ногу на лестнице, — поясняла Хошизора. И, показательности ради, она тогда подошвой своих кед два раза стукнула об стенку носком — глухо, четко, по бетону. — Мне мои ноги дороги. И ходить я буду в подходящей для этого обуви.       Телефон в школе запрещен. — У меня младший брат дома, он не говорит по-японски. Я буду на связи.       Кольца и браслеты снять. — Здесь половина школы крашеная и носит всё, что хочет. Не вижу логики, почему именно мои кольца вдруг стали угрозой национальной безопасности.       Волосы. — Это мой цвет. Они выгорели. — Но школьные стандарты... — У вас полшколы крашеных, хватит сейчас втирать мне двойные стандарты.       Преподаватели сначала офигевали. Потом — что ожидаемо — начали раздражаться и даже злиться. Потом попытались приструнить. А следом поняли, что на Нику обычная система «пристыдить — продавить — заставить извиниться», работает примерно как водяной пистолетик против танка.       И начали просто уставать.       Школьники же... были обычными японскими подростками и слушали.       То, как Неори разговаривает со взрослыми.       То, как она отрезает.       То, как иностранка вообще не мямлит.       Слухи пошли быстро. Что иностранка — грубая, неотёсанная, опасная и характер у неё походу ёбнутый наглухо. Шепчутся, что ей похуй на правила, у неё взгляд, будто она сейчас тебе глотку вскроет канцелярским ножом, и что она, кажется, реально может.       Нику это устраивало. Чем меньше к ней лезли — тем лучше. Особенно те, кто приходил поглазеть с других классов — эти персонажи ей нравились меньше всего.       Они подходили стайками: вроде невзначай, якобы просто посмотреть, быть может, познакомиться. На деле — уставиться, послушать, проверить, правда ли она такая страшная, как о ней говорят. Один раз две девочки из 2-2 поймали её у автомата с соком: — Ты ведь не из Японии? — пискнула одна. — Угу. — А можно спросить... — Не можно.       Та аж зависла. — Но я же ещё не спросила. — Нет, ты спросила, — спокойно ответила Ника и глянула на неё льдисто. Девочка эта Нике не нравилась. — А я тебе ответила. «Не можно».       В другой раз к ней на перемене подкатил какой-то третьегодка — из спортивных, с самодовольной мордой и глазами человека, привыкшего, что на него смотрят с интересом. — Ты Неори, да? — Нет, — ответила Ника, не поднимая головы от тетради.       Он помолчал. — Но... — Че надо? — и посмотрела на него, как на еблана.       Никин новый «друг» с серой стрижкой рядом тихо захрюкал в тетрадь. Пацан ушёл, оскорблённый до глубины души. — Ты больная, — беззлобно сказал он. — Спасибо, — кивнула Ника. — В этой стране такие слова — почти комплимент.       Он опять фыркнул. И вот так, слой за слоем, весь её сентябрь и собирался.       Тяжёлый взгляд.       Тяжёлый голос.       Чёткое нежелание дружить хоть с кем-то сверх необходимости.       И одна очень маленькая, очень настойчивая староста, которая всё никак не понимала, что ломится лбом в бетон.       Пятая неделя добила обеих: к тому моменту Ника уже спала мало, башка от японского, учебной формальности и постоянного внутреннего напряжения кипела страшно. С Москвой она ночами висела в дискорде дольше, чем стоило бы. Утром ходила по школе в состоянии человека, которому либо срочно нужно кофе, либо он срочно совершит убийство.       В тот день история была особенно отвратительной. Препод жужжал, как муха в банке, Ника вырубилась в большой перерыв прямо на парте — щекой на согнутой руке, с волосами, упавшими на лицо.       Икуйе, видимо, решила, что сегодня — её звёздный час.       Она влетела в кабинет, подцокала своими лакированными туфлями к парте и дёрнула Нику за руку. — Неори-сан! Подъём!       Глаз Ника открыла сразу. Оба.       И в следующую секунду всё вокруг стало очень нехорошо.       Стрельцова вскочила резко, — слишком резко для той, кто спал — стул скрипнул по полу, парта обиженно задрожала ножками по плитке. Икуйе только и успела, что охнуть, когда Ника, выдернув свою руку из хватки, сначала так же мерзко рванула Гото за запястье вниз, а потом сгребла ткань её рубашки у груди и дёрнула уже на себя.       Она рявкнула так, что злой и звенящий крик резанул уши и улицу: — Ты совсем уебалась?!       Гото побелела. У неё реально начали дрожать колени.       Потому что Ника смотрела на неё не как школьница на школьницу.       Хошизора впилась в неё глазами так, будто сейчас всерьёз думает — бить или всё-таки сначала сказать словами. — Я тебе что сказала? — шипела она, тряся её за рубашку. — Что я не буду этим дерьмом заниматься. Что ты ко мне всё лезешь?! Ты глухая? Тупая? Или у тебя в башке вместо мозгов бумажки ваши ебучие? Мне тебя треснуть что ли надо, чтоб ты оклемалась?! Как животное?! — Н-неори... — Не смей меня будить! — гаркнула Ника.       Окна в кабинете были открыты.       Услышали, кажется, не только этажом выше, но и на улице.       Коля оказался рядом как по телепатии. Сначала в дверях, потом — у неё за спиной. Рука обхватила сестру за талию крепко, без сюсюканья.       И он не стал тянуть её на себя. Просто удержал, чтобы, не дай бог, её не понесло и сестра не врезала этой бедной очкастой доярке при всём классе. — Нэо, — низко сказал он ей в ухо. — Хватит.       «Нэо» дышала тяжело. Костяшки были белые, с желтоватым напряжением по коже. Пальцы вцепились в рубашку Икуйе так, что та уже успела смяться в гармошку.       Гото стояла и, кажется, натурально не могла пошевелиться.       А Коля поверх Никиной головы смотрел на неё так мрачно, так нехорошо, что смысл этого взгляда читался вообще без языка:       тебе же сказали.       по-человечески.       сама виновата. — Ещё раз, — прорычала Ника, наконец выпуская ткань, и голос у неё был глухим, злым и в последний раз предупреждал: — Ещё хоть раз ты полезешь ко мне со своим дерьмом — я тебе так объясню, что ты до выпуска запомнишь. Поняла?       Икуйе кивнула сразу. Резко. Жалко.       Ника шагнула к ней ещё на полступни. — Я не слышу. — П-поняла, — выдавила та. — Вот и съебалась отсюда.       Гото съебалась. Прямо-таки испарилась. Потом, конечно, слухи разнесли, что она ревела в туалете, а её подружки и какие-то девочки с соседних классов вытирали ей слезы и гладили по плечам.       Нику это не волновало вообще. Учителя, естественно, пришли буквально через урок. Причем, не один, а сразу несколько, с этим своим лицом «мы очень обеспокоены атмосферой в классе». Ника сидела у окна, вертела кольцо на пальце и смотрела на них так скучающе, зло и немного с презрением, будто ей подсунули не воспитательную беседу, а рекламный всратый буклет очередной бесполезной хуйни, которую она даже не запомнит: — Ты должна быть дружелюбнее. — Кому должна? — Неори-сан... — Нет, правда. Кому?       И пока они пытались родить мысль, Стрельцова добила, не церемонясь: — Пока вы не знаете картину целиком, уж лучше не влезайте в отношения между учениками. Мы взрослые детки, сами разберемся. И если бы ваша староста не распускала руки, пока человек спит, такого бы в помине не было. — Ты не можешь угрожать однокласснице. — Могу, — ровно сказала Ника. — Я в принципе всё могу, тем более, если до человека не доходит нормальная человеческая речь.       Учителя тогда офигели от этой честности почти физически. Но, поддержания «преподавательского влияния» ради, назначали ей дополнительные дежурства — которые Стрельцова благополучно проигнорировала.       Но самое смешное началось потом — когда выяснилось, что Икуйе могут скинуть с поста старосты. Не официально прямо «из-за Неори», конечно. Формулировка была красивее. Что-то вроде «не справляется с организацией внутри класса», «не может наладить контакт», «возникли сложности с документацией».       Ника узнала об этом от Коли. Он зашёл вечером к ней в комнату, опёрся о косяк и сказал: — Гото хотят снять.       Ника подняла глаза от ноута. — Чё? — Формально — за бардак с бумагами. По факту — потому что она не вытянула тему с тобой.       Стрельцова несколько секунд молчала. Потом очень медленно закрыла крышку ноутбука. Выдохнула. Подняла лицо к потолку так, будто сейчас будет орать. — Блять, — сказала она. — Ага, — кивнул Коля. — Коль, ну, почему они такие... — Какие? — Конченые, — зло прошипела она. — Я понимаю. Меня бесит не Гото, меня бесит, что они все тут через жопу делают.       Он только смотрел.       На следующий день на стол классному руководителю легла бумага. Аккуратная, написанная от руки широким почерком на английском, с подписью. В ней, сухо и без лишней драмы, Неори излагала следующее:       проблемы её социализации — её личные проблемы;       к старосте класса это не имеет отношения;       замена старосты ситуацию не исправит;       с любым другим старостой она будет взаимодействовать ровно так же;       никакой дружелюбности сверх учебной необходимости она ни от кого не ждёт и сама изображать не планирует;       Икуйе Гото свою функцию выполняет, а личная несовместимость с одной конкретной ученицей — не повод её наказывать.       В конце была строчка, от которой у классного руководителя, кажется, дёрнулся глаз:       «Если вы всё же решите сменить старосту, нового человека я также в покое не оставлю. Причина не в должности. Причина во мне. Разбирайтесь с этим как хотите.»       Печать, если бы могла, Ника бы, наверное, тоже влепила.       Гото в итоге осталась. Когда она узнала, кто именно её вытянул, то несколько дней ходила по классу так, будто мир слегка поплыл. Потом однажды подкараулила Нику после урока у окна — та, как назло, была не в настроении. — Чего тебе? — спросила она сразу, не церемонясь.       Икуйе сжала папку у груди. — Я... хотела сказать спасибо.       Стрельцова моргнула. Не поняла, нахмурилась: — За что?       Гото даже растерялась. — За... за записку. И за то, что... — А, — отмахнулась Ника. — Да хуйня. Это просто было правильно. — Но ты же... — Ты бесишь меня, — честно сказала Стрельцова. — И заебала. Но это не значит, что тебя надо сливать с должности из-за меня.       Икуйе стояла, хлопая глазами. Ника уже обошла её плечом, когда остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — И не путай это с дружбой. Просто в следующий раз не трогай спящего человека, и проживёшь дольше, поверь мне.       Гото ещё долго после этого смотрела на неё как на что-то очень странное.       Очень острое. Очень неприятное — и почему-то не подлое.       И в голове у Икуйе, если уж честно, образ Неори так и не сложился в одну картинку. Потому что, с одной стороны, та была грубой, тяжелой, холодной, смотрела так, что хотелось проверять — все ли органы на месте. А с другой — не добивала. Не предавала. И почему-то всё время говорила то, что остальные только думали и прятали поглубже.       Это пугало. И, если совсем по чесноку — немного восхищало тоже.       К концу сентября в 2-4 про Неори знали все:       Что она иностранка, ходит в своих красных кедах и плевать хотела на сменку.       Что пиджак у неё чаще висит на стуле, чем на плечах и с преподавателями она разговаривает так, будто они тоже люди, а не небожители.       Что на неё лучше не орать, к ней лучше не лезть без причины, у неё тяжёлый голос и еще тяжелее взгляд.       Что дружить она ни с кем не хочет, старосту она чуть не разорвала, а потом сама же и оставила на должности.       Что понять её невозможно и лучше, в общем-то, и не пытаться.       Нике, если честно, это подходило идеально.       И где-то в последнюю неделю сентября, когда она сидела у окна, лениво крутя ручку между пальцев, а Гото уже из другой части класса очень осторожно уточняла: — Неори-сан... домашнее задание по литературе ты записала?       И Ника, даже не поднимая головы, отвечала: — Да-да. Успокойся уже.       Класс смотрел на это с немым охуением. Потому что каким-то неведомым, уродливым, очень неяпонским образом эта система всё-таки устаканилась.       А сама Стрельцова, при всей своей желчи, при всём своём ленивом презрении, при всей этой новой броне, всё равно иногда — особенно вечерами — ловила себя на одном очень идиотском ощущении:       ей здесь всё ещё не хватало воздуха.