Песнь о северном ветре и обжигающем пламени

***

      Галерея Рагнвиндров находилась на окраине Мондштадта. Местные жители и туристы, прибывшие из соседних городов и стран, стекались к ней в поисках нарисованных сувениров, вдохновения и удивительных историй, воплощённых при помощи акварели, гуаши, масляных красок или карандашей на простой белой бумаге. Гости галереи могли изучить художественные труды всех поколений Рагнвиндров, а в особенности — молодого художника Дилюка, своими картинами поразившего общественность в довольно раннем возрасте.       Люмин, пусть и была лишь воплощением бурной фантазии Дилюка, понимала, чем он впечатлил художников. В конце концов, такой талант было невозможно не заметить: разрисованные рукой Дилюка полотна напоминали не рисунок, а нечто настоящее, живое. Изображение Люмин, девушки, однажды увиденной им во сне, не могло стать исключением.       То, с какой прытью Дилюк брался за краски, стоило называть безудержной страстью, сумасшествием. Каждый мазок кистью, каждый штрих — всё это давало Люмин понять, какой важной была картина с её изображением. Днём и ночью Дилюк стоял перед холстом и выводил плавные линии скул, нежно-розовые губы и светлые волосы, с заботой собранные в пучок на затылке. Все его действия были направлены на получение идеального результата, и Люмин надеялась, что могла оправдать его ожидания.       Всё время Дилюка принадлежало одной Люмин. Она была тронута его верностью, его желанием нарисовать её лучше всех на свете, ценила все вложенные в рисунок усилия. Как творение, Люмин обожала своего создателя.       С каждым днём она становилась краше. Будто цветок, её красота расцветала, когда Дилюк добавлял мелкие, но трепетно выведенные на холсте детали. Казалось, ни одна реальная девушка не могла сравниться с Люмин в очаровании. В ней было безупречно всё: лукаво прищуренные глаза, мягкая улыбка и накинутая поверх оголённых плеч тонкая вуаль из шёлка, выглядевшая на картине как настоящая. Было очевидно, что Дилюк гордился изображением Люмин, как не гордился ни одной картиной до этого. Все пейзажи и портреты настоящих людей меркли на фоне Люмин, его самой лучшей и единственной музы. Выдуманной музы.       Создание картины медленно, но верно приближалось к завершению, и Люмин ждала этого с содроганием. Нежелание Дилюка рисовать стало заметно невооружённым глазом. Близость разлуки ранила, и Люмин, будь по-настоящему жива, чувствовала бы, как дрожащее сердце сжималось от боли. Однако единственное, что могла себе позволить Люмин — это ожидание.       В конце концов, Люмин была не человеком, а простой картиной, отчего-то возомнившей себя чем-то более возвышенным и живым, чем есть на самом деле.       Мазок белой краской по плечам и груди, обводящий лиф платья — нежелание мириться с расставанием. Это нежелание Люмин полностью разделяла с Дилюком. Создатель и его творение, они слишком долго времени провели вместе. Удушающе-жёлтые нарциссы вокруг её босых ног — безмолвное выражение восхищения. Дилюк рисовал с широко раскрытыми глазами, с такой жадностью, что та отпечатывалась в каждой чёрточке, в каждом штрихе на картине.       Даже закончив картину, Дилюк никуда не ушёл и тем самым разбил все ожидания Люмин о скором расставании. Он лишь прикрыл глаза и встал на колени перед холстом, отбросив кисть как можно дальше от себя. Его страсть к рисованию утихла, словно её никогда не было, словно всё, что толкало Дилюка творить шло к рисованию музы, приходящей к нему во сне.       — Ты прекрасна, — просто выдохнул Дилюк, и эти два слова сказали куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.       И Люмин, его творение, почувствовала себя по-настоящему живой. На этот раз — окончательно.