Песнь о северном ветре и обжигающем пламени

***

      Камни впивались в колени сквозь ткань рясы, под кожей наливались неприглядные болезненные синяки. От свечей доносился запах топлёного воска и сухих трав. Дилюк судорожно вдохнул эту смесь и вновь приковал взгляд рубиновых глаз к деревянному кресту, который держался на ржавых гвоздях.       Вдоль углов расстилалась чернильная, кровожадная тьма, а в ней мерещился тусклый, демонический огонь. Если бы не крест и свечи, тьма бы поглотила каждый клочок света в этом помещении, а вместе с тем и самого Дилюка.       Для кого-то перспектива не самая печальная, но для него — весьма тревожная.       Полуразрушенная церковь мало подходила для заблудших путников в столь тёмный час. В ней не было всех средств борьбы с нечистой силой, и зло могло свободно пересекать границы Божьей святыни. Никакой католической символики не нашлось, а алтарь намеренно разрушили.       Дилюк, не отрывая взгляда от креста, сухо протянул:       — Наконец явилась.       — Приятно знать, что ты ждал меня, — под девичьими ногами тьма, полная покорности и раболепия, расступилась. — Я скучала по нашим встречам.       Дилюк сморщился, но не удостоил Люмин своим вниманием. Молчаливое обращение к Богу не дало ей приблизиться, однако прогнать Люмин в глубины ада не смогло. Порой размышления о том, как слаба Божья сила без постоянной поддержки священнослужителей и верующих, проникали в голову и мешали рационально мыслить.       — Щепка на щепке… Жалкое местечко, всё разграбили и разрушили, — с улыбкой в голосе подметила Люмин. Дилюк чувствовал скрытую насмешку в её голосе. В конце концов, произнесённые слова были насквозь пропитаны горькой для Дилюка правдой. — Связь с богом отсюда почти не ловит, верно?       — Если бы не ты и твой народец, эту святыню бы не довели до такого состояния, — мрачно отозвался Дилюк.       Ни слова лжи, однако присутствовала огромная оговорка. Если бы Бог вмешался, демоны бы не проникли в головы людей и не вытащили наружу тёмные помыслы.       — Кто же, кроме бога, виноват в том, что люди такие податливые и эмоциональные? — непринуждённо спросила Люмин. Её сладкие речи эхом отдавались в ушах и вторили его собственным. — Он создал вас такими, а демоны всего лишь нашли, как этим воспользоваться.       — Не тебе говорить о Боге, — в слабой попытке отрицания прошипел Дилюк и обернулся к ней, сгорая от отвращения и презрения.       Трудно было сказать, кто был источником этих негативных эмоций. Дилюк хотел верить, что во всём заключалась вина Люмин.       Обнаженные до бёдер ноги, оголённые живот и плечи, в которые дразняще вцепились когти, всегда были присущи Люмин. Дилюк знал, что на них нельзя реагировать, но из раза в раз попадался на дьявольские уловки и напрягался, алея от непрошеного смущения. Священники должны хранить целибат. Их тело могло принадлежать только Богу, и демоны, прекрасно об этом знающие, с удовольствием измывались над этим, сверкая нежной, нетронутой трудом и ранами кожей.       По всем вбитым в подсознание правилам Дилюку следовало отвернуться, но он замер как восковая статуя. Гул сердцебиения чувствовался в каждой клетке тела.       — Так несправедливо, что вы, священники, служите тому, кого не волнуют ваши ничтожные человеческие жизни.       — А тебя они волнуют? — выпалил Дилюк и прищурился, заметив равнодушное пожатие плечами. — Ты даже не выглядишь виноватой.       — Скучные люди мне не особо интересны. Когда они забавные, я слежу за ними.       — С каких пор я тебе интересен?       — С тех самых, — хитро улыбаясь, начала Люмин, — как твоя вера во всесилие покровителя начала слабеть. Ты ведь так и не сказал, что я не права.       Люмин приблизилась на несколько шагов, и Дилюк ощутимо вздрогнул, стараясь держать её как можно дальше от себя. Покинув углы святыни, тьма ласково лизнула босые ступни Люмин и подкралась к свечам.       Её шёпот звучал властно и торжественно. Дилюк сглотнул, зацепившись взглядом за алые, растянутые в оскале губы.       — Бог тебя покарает.       — Почему же ты упоминаешь бога всуе, мой милый?       Крест сорвался с гвоздей и с грохотом упал на каменный настил. Свечи перевернулись и потухли. Во тьме Дилюк не видел ничего, кроме глаз, горящих жадным огнём, и не чувствовал ничего, кроме обжигающе холодных пальцев на щеках.