Песнь о северном ветре и обжигающем пламени

***

      Перед глазами всё расплывается, как никогда не было под водой, как никогда не было в принципе — это ощущение слишком непривычное, слишком неправильное, чтобы быть вызванным естественными причинами. Дилюк хрипло кашляет, когда во рту начинает першить, хватается пальцами за горло, стараясь отдышаться и привести себя в порядок. Каждый вдох мучителен, каждое движение кажется вялым и медленным. Попытка вспомнить события, предшествующие боли и плохому самочувствию, приводит Дилюка к пониманию, которое его совсем не радует.       Не стоило дразнить охотников, жаждущих наживы, своим блестящим, чешуйчатым хвостом, для которого на чёрном рынке отведено особое место.       Картина перед глазами медленно проясняется, Дилюк морщится и оглядывает пространство, в котором он поневоле оказался. Удивительно тихо, в поле зрения никого и ничего нет, кроме плотной шторки, ведущей наружу. Нос щекочет запах морских водорослей, соли и сырой рыбы, которым тянет от нескольких плетёных корзин. Откуда-то из глубин тех же корзин веет сладким ароматом роз и порохом.       — Уже проснулся? Радует, что ты так быстро идёшь на поправку. Когда я нашла тебя в воде, ты выглядел намного хуже, — щебечет женский голос, и шторка отодвигается в сторону, запуская яркие солнечные лучи прямо в чувствительные глаза Дилюка.       Следом за солнцем входит девушка, такая светлая и солнечная, что Дилюк слепнет повторно и ошалело смотрит на неё, распахнув глаза так широко, как только возможно.       Дыхание сбивается, когда Дилюк вглядывается в черты лица и вскоре находит то, что бесконечно его поражает.       — Люмин, охотница на русалок, — выпаливает Дилюк и вздрагивает, когда хвост болезненно тянет там, где к чешуе прижаты склизкие, плотные листы водорослей. Рана скрыта, но определённо глубока и опасна. Охотники знают толк в атаках на русалок, и теперь Дилюк временно не способен ловко передвигаться в родной для него водной среде. Гарпун прошёл вскользь, но это не помешало ему нанести ущерб. — Какая честь встретить тебя лично.       — Храбрый воин из подводного племени, Дилюк, верно? — деловито уточняет Люмин, и в её глазах нет ничего, кроме искр любопытства и радушия. — Тоже о тебе наслышана. Только вот я больше не охочусь, поэтому зови меня просто Люмин.       Охотники — монстры в человеческой шкуре, которые всегда мечтают о мешках с золотом и жестокой расправе над теми, кто не похож на них, но есть что-то в словах Люмин, что заставляет Дилюка ей верить. Может быть, сами слова, интонация или взгляд, может — что-нибудь ещё. Он не знает и не особо хочет, но чувствует тёплый клубок, разрастающийся под сердцем — зарождающееся, робкое чувство доверия.       О Люмин под водой ходит много слухов, часто — не очень хороших, неприятных и наполненных кровавыми подробностями. За ней стелется дорога из убитых людскими приспособлениями русалок, запятнавших своей кровью белый песок на островах и мирные, спокойные моря вокруг них.       Доверие к таким людям, как Люмин — попросту опасная затея. И вместе с тем — больше всего на свете желанная. Без риска ситуация не изменится, и Дилюк с опаской понимает, что такая опасная затея, до этого момента никому не приходившая в голову, может сработать и перевернуть ход событий.       — Что заставило тебя бросить своих товарищей и помочь мне? — спрашивает Дилюк, и Люмин склоняет голову набок, словно обдумывает ответ на его вопрос с особой тщательностью. Золотые глаза затягивает пеленой задумчивости, в них больше нет любопытства, но радушие остаётся и сменяется мягким, почти что нежным взглядом. Будто для охотницы на русалок, пусть и бывшей, нет компании приятнее, чем тот, на кого ей стоит направить гарпунную пушку и выстрелить. — Разве в охоте что-то поменялось?       И Люмин вдруг коротко, неопределённо кивает, поджимая губы. Она не моргает, но её глаза блестят от беспомощности и едва сдерживаемого гнева.       — Возможно, в самой охоте ничего не изменилось, но в какой-то момент я кое-что осознала, и мне это не понравилось. От слова «совсем».       — Что же это?       — Охотники всегда нападают на русалок с мыслью, что те мешают им бороздить моря на кораблях и изучать то, что находится на дне, — шепчет Люмин и хмурится. Дилюк тоже хмурится: разговоры про охотников всегда его печалят. В них нет ничего хорошего, ничего доброго. Когда люди впервые пришли к русалкам, к подводному племени, они сразу же начали с требований, а не с просьб. Охотников никогда не интересовала и не заинтересует красота, что скрывается под толщей воды. — Охотникам не нужны рифы и животные, с которыми ваш народ живёт в гармонии. Охотникам нужны ожившие мифы и легендарные затонувшие корабли, до краёв набитые сокровищами. Прошли годы, но я поняла, что мне не нужны эти сокровища, в них никогда не было ничего ценного. Ничего, за что постоянно проливается кровь русалок. И мне хочется исправить то, что давным-давно начали люди, жаждущие золота. Я помогу тебе, одному из тех, кого подводное племя уважает, а ты поможешь мне. Согласен?       Дилюк ведёт плечом и косится на повязку на хвосте. Она болит и пульсирует от полученного ранения. Не будь охотников, Дилюк никогда бы не получил гарпуном в бок. Не будь охотников, многое в жизни поменялось бы.       — Согласен.