a summer day breaks

Позже они оказываются на кампусе Левантера. Тут жутковато, но это и стоит ожидать от пустынного университетского городка в три часа ночи. Тишина — Минхо уже это признал — приятна в компании Джисона, который и решил, что провести ему экскурсию по кампусу в такой странный час будет не просто весело, но еще и абсолютно адекватно. — Ты здесь даже не учишься, — отметил Минхо; он не упоминает, что Чанбин уже показал ему тут все — не то чтобы он собирался ответить нет в ответ на предложение. — И что? Я прожил здесь больше половины своей жизни — я, скорее всего, знаю, что тут и как лучше, чем некоторые первокурсники и второкурсники, — оспорил Джисон. Все уличные фонари включены, так что как минимум темнота здесь не настолько страшная и подозрительная, несмотря на уханье сов, доносящееся издалека. Иногда ночь издает и другие звуки, которые Минхо не может распознать. — Тут достаточно мило, — в конце концов говорит он, когда они сворачивают на тропу, ведущую куда-то; он не знает направления и просто следует за Джисоном. — Даже в темноте, — добавляет он, немного подумав. Джисон улыбается. — Обещаю, что тут еще лучше днем, — он заявляет. — Тут еще обычно стоит ларек с кофе, перед гуманитарным институтом, и у них очень хороший кофе. — Дома вообще нигде хороший кофе не купить, — признается Минхо; это он понял после того, как приехал к Чанбину в Штаты, и его друг сводил его в кафешку на кампусе. Кофе, которое он пил дома, это буквально четыре пятых воды. Джисон смеется. — Ну, кофе в том ларьке у гуманитарного лучше и дешевле, чем весь ассортимент Старбакса, — он заявляет. — Я беру стаканчик каждый раз, когда прихожу к папе на работу. Еще… я вроде как просидел много предметов в прошлом году. Мой отец думал, что это подтолкнет меня передумать по поводу поступления сюда. — И справился ли он? — Ну, — фыркает Джисон. — Он очевидно не понял, что у меня нет никаких претензий к Левантеру в целом. Что я просто хочу уехать отсюда, — от смотрит вниз, пиная камешек носком правого ботинка. — У них на самом деле есть прекрасная программа по писательству и вполне приемлемый департамент кино. Минхо подходит ближе, ловя Джисона за локоть, когда тот почти теряет равновесие, пытаясь пнуть камешек второй раз — он не рассчитывает расстояние и проезжается носком по земле вместо этого. — Почему ты так сильно хочешь отсюда выбраться? Джисон благодарно ему кивает, выправляясь, но он не отодвигается от Минхо; если на то пошло, он становится к нему еще ближе, и они идут дальше плечом к плечу. — Я люблю свою семью, но я готов уехать куда-то, где я буду вдали от их всевидящего ока. Минхо кивает; он думает, что понимает. В каком-то роде это происходило и с ним. — Не пойми меня неправильно, — продолжает Джисон. — Мои родители — они хорошие. Они всегда хорошо со мной обращались, но… — он останавливается и поворачивается к Минхо. — Я хочу… мне нужно место, чтобы понять, кто я есть. — Ты имеешь в виду, что тебе нужно место, чтобы по телефону рассказывать мальчикам, как ты снимаешь с них штаны, без страха, что сейчас трубку поднимет мама? — дразнит Минхо. — Эй! — Джисон смеется и толкает его; когда его рука опускается, она приземляется прямо в ладонь Минхо, и их пальцы тут же переплетаются. Минхо чувствует, как краснеет, но Джисон продолжает беспечно и беззаботно: — Но да, ты не неправ, — он фыркает. — Честно — я не думаю, что мой отец хорошо это воспримет. Ну, знаешь. Что я гей. И моя мама… она самый религиозный человек из нас всех, и меня пугает то, как она переживет это — мою правду, — он смотрит на Минхо, и в его глазах отражается тревога и настороженность. — Но хуже всего — бабушка. Она всегда очень меня поддерживала, и мои мечты тоже, но она уже старенькая, и очень тверда в определенных убеждениях. — Они когда-нибудь… — Минхо очерчивает в воздухе круг рукой. Их разговор принял более серьезный оборот, и обычно он не очень хорош в таком, но, опять же, с Джисоном это не ощущается странным или удушающим. — Я не знаю. Говорили что-то такое, что заставило бы тебя думать, что они не поймут тебя? Джисон разводит руками. — Тут и там. Никогда в лицо, но они постоянно что-то такое говорят, что подсказывает, какими будут их чувства и мнение. Ну… несколько недель назад в новостях говорили про анти-СПИД парад, и я слышал, как моя мама говорила про это. Как ей было жалко этих людей, как она не понимала их. Она думает, что, выбирая быть геем, ты играешься со смертельно опасным заболеванием, — он сжимается и раздраженно усмехается. — Они не понимают, что это не выбор, и кроме этого — ВИЧ так не работает! И самое плохое в том, что я знаю, что они не со зла, но это и ранит еще сильнее. Минхо понимает, что он сжимает его руку, и Джисон улыбается ему в ответ. — В конце концов я хочу сказать им, — тихо продолжает он. — Я надеюсь, что они поймут это лучше, ведь это я, и это поможет им открыть глаза, но… я едва ли знаю, кто я такой сейчас. Мне надо стать более уверенным в себе в этом плане перед тем, как я откроюсь им, понимаешь? — Да. Вроде бы, — Минхо надувает губы, взвешивая свои слова. — Мои родители… они не думают, что такие люди существуют в их досягаемости, — он усмехается с иронией. — Это смешно, потому что вот он я. Прямо перед ними, — он трясет головой. — Большинство дома так думают — и по большей части исправлять их не стоит моего времени. Но… — Минхо смеется. — Может быть именно поэтому я раньше и кайфовал с того, чтобы спать с парнями, которые отрицали свою сексуальность, — он отмахивается ладонью. — Я скорее всего поступил как мудак с теми из них, кто на самом деле пытались понять себя, но — я хочу верить, что я уже прошел эту стадию. Я тоже пытался исследовать себя и свою сексуальность, и учеба в Сеуле помогла с этим, — он останавливается и осторожно сжимает ладонь Джисона. — Надеюсь, ты тоже поймешь себя. Джисон ухмыляется. — Я тоже надеюсь на это, — он сжимает его ладонь в ответ. — Минхо? — Да? — А ты когда-нибудь любил? — Э-э? — Минхо моргает; он не ожидал такого поворота. — Это… — Джисон выглядит готовым объяснить, но потом просто жмет плечами. — Мне просто было интересно. — Это все еще по поводу чтения ладони? — Минхо задается вопросом, засела ли эта мысль в голове Джисона еще с того времени, как они ели в забегаловке; или эта мысль эволюционировала из их разговора про любовь к Богу — который как-то сам по себе утекал дальше и дальше от любви. В конце концов они начали говорить о вещах в духе парня, который приходит к Джисону на работу, чтобы взять один и тот же чертов фильм каждую неделю (по иронии, «День сурка»), или о троюродном брате Минхо, у которого недавно родились близнецы. Если так об этом подумать, то он и Джисон обсудили уже столько всего — от повседневных историй до более серьезных материй, и все это за одну ночь, которой только предстоит закончится. — Да, наверно, частично, — Джисон смеется. — Ты просто сказал, что ты узнал себя лучше в Сеуле, и, ну, раньше ты упоминал, что у тебя есть много опыта. Знаешь. В этом… — Окей, во-первых, — прерывает Минхо. — Это твоя подруга Деб сказала это — и она сказала это, основываясь на сомнительной информации, которую она получила, смотря на мою ладонь! — Ну да, — усмехается Джисон, — но ты и не отрицал это! — …думаю, ты прав. Но, как ты и сказал, это был опыт в той сфере, не обязательно в любви самой по себе. Джисон закатывает глаза и пихает его бедром в бедро. Может быть потому что они оба знают, что он специально разыгрывает дурачка. — Как обычно, ты не обязан отвечать, если не хочешь. Минхо трясет головой. — Да, нет — я имею в виду. Я не против. Я не хочу говорить, что Деб была права, но… это правда. Я все еще пытаюсь разобраться. Я был с множеством парней, но это… знаешь. Тело. Почему-то сходить на свидание это не так просто, как переспать с кем-то, — он смеется, пытаясь отшутиться, даже если в тайне это волнует его намного больше, чем он хотел бы показать. — Я бы сводил тебя на свидание, — шепчет Джисон. — Если бы ты согласился. Если бы я мог. Минхо качает головой, улыбаясь. Это очень милое предложение, но они оба знают, что оно ничего не значит, потому что у них нет времени. — В любом случае, — он пожимает плечами. — Я не думаю, что когда-либо любил. У меня не было возможности. Но опять же — а что такое любовь? Это так абстрактно. Концепт, в лучшем случае, потому что как ты определишь ее? Как физическую совместимость? Нейронную? Эмоциональную? Или это смесь — или что-то большее? — Да, — тут же отвечает Джисон. — Ох? — Минхо выгибает бровь и смеется. — Да на что? Что ты вообще знаешь? Ты сам любил тогда? — Да на все сверху! — заявляет Джисон и смеется вместе с ним. — Но нет на этот вопрос. Не особо, — он хихикает. — Но было время, когда я чувствовал, что близок к этому. — Только не говори мне, что это было с тем Джейсоном? — Нет, — Джисон стонет. — Почему ты его везде притягиваешь? Минхо смеется; он игнорирует вопрос, чтобы продолжить дразнить. — Любитель секса по телефону тогда? — Почему ты считаешь, что у меня было только два парня за всю жизнь? — морщится Джисон. — О? А было больше? — Минхо играет бровями. Джисон закатывает глаза. — У меня было два бойфренда. Ни с одним из них не было ничего дольше, чем три месяца. Джейсон не считается. И я не думаю, что я любил хоть кого-то из них, — он облизывает зубы. — Я никогда не говорил об этом никому, но я когда-то думал, что я любил лучшего друга моего старшего брата. — Ну, это… — Минхо моргает. — Клише? — стонет Джисон. — Я знаю. Не суди меня. — Ты в какой-то момент этой ночью чувствовал, что я осуждаю тебя? Джисон на секунду застывает, честно обдумывая. — Нет, — в конце концов отвечает он; в его голосе слышится нотка восторга, будто он сам удивлен своим ответом. — Хорошо. Потому что я не хотел бы, чтобы ты так себя чувствовал, — твердо говорит Минхо. — Кроме того, это звучит знакомо. — Да, на самом деле, — Джисон чешет шею, и смущенная улыбка расцветает на его лице. — Он был частично ответственным за мой гей-расцвет — он был очень красивым, и всегда по-доброму ко мне относился. Он тот самый друг, к которому мой брат едет в Чикаго, кстати. — Так ты воссоединяешься со своей первой влюбленностью через несколько дней, — Минхо морщится; он не понимает почему, но он внезапно раздражается из-за того, что Джисон скоро увидит того парня снова. Часть его задается вопросом, проснутся ли в Джисоне те самые чувства снова. — Не-а, — Джисон качает головой. — Ну то есть, да, я увижу его снова — мельком, но я не думаю, что я все еще люблю его. Минхо поднимает бровь. — Почему? Что тогда любовь? — Это чувство, не так ли? Эмоция. И ты не можешь до конца определить свои чувства. Ты просто чувствуешь. Это естественно, автоматически. Потому что, ну — когда тебе грустно, тебе грустно. И то же самое с тем, когда ты счастлив, или когда ты зол. Так что когда ты любишь, это точно так же. Я думаю, ты просто знаешь это. И вся вот эта история с другом брата… когда мне было тринадцать, это ощущалось как любовь, — он смеется. — Но теперь мне двадцать, и, когда я оборачиваюсь, это не то. Я равнялся на него, это точно. Он мне нравился и я им восхищался, но… эх. Я не думаю, что любил его, — он бросает взгляд на Минхо, будто ожидая, что он оспорит слова, но Минхо ничего не говорит. Джисон продолжает: — Кроме того, сложно сказать, что такое любовь, потому что существуют разные виды. Я не думаю, что любить кого-то — это то же самое, что быть романтически влюбленным в него. Минхо согласен; он понимает, что может быть ни один из них действительно не знает, что значит любить, но, как сказал Джисон, это всего лишь чувство. Это объективно, и может быть когда они повзрослеют, они оглянутся назад и будут воспринимать все в другом свете, как Джисон с его первой почти любовью, но в настоящем это не имеет значения. — Это кое-что напомнило мне, — он отпускает руку Джисона, чтобы дотянуться до своего кошелька. Джисон смотрит на него с любопытством, и улыбка расчерчивает его лицо от щеки до щеки, когда Минхо открывает кошелек и достает оттуда сложенную фотографию, которую с гордостью показывает. — Черт, — Джисон начинает смеяться, разглядывая ее ближе. — Ты без шуток носишь фотку своих кошек в кошельке! Минхо фыркает. — Когда у меня ни на что сил нет, я смотрю на них и немного успокаиваюсь, — без смущения признается он. Джисон все еще смеется и пихает Минхо плечом; он выглядит настолько счастливым, смотря на кошек Минхо, что это заражает его самого непомерным счастьем. — Так как их зовут? — Джисон спрашивает. Минхо улыбается и указывает на большого, практически полностью рыжего кота, смотрящего прямо в камеру. — Это Суни. Когда я был в средней школе, мой класс поехал на экскурсию в местный приют, и там я его и встретил. Когда я вернулся домой, я умолял маму позволить мне его взять… — он смеется. — Если так подумать, то может быть влюбленность так и выглядит — это было очень похоже на любовь с первого взгляда, — он указывает на другого кота, более белого, и отвлеченного на что-то вне фокуса камеры. — Это Дуни. Он где-то на три или четыре года младше Суни. Я взял его, когда кошка ветеринара Суни родила котят. Я тогда учился в последнем классе старшей школы. — Уву-у-у, — протягивает Джисон. — Они оба такие толстенькие! Минхо вздыхает. — Ты сейчас стыдишь моих котов за вес? — Не-е-е-ет, — протестует Джисон, дуясь. — Я в смысле, что это мило! Минхо расправляет плечи. — О, да, они самые милые. А еще типа избалованные, потому что они замечательные и заслуживают всего самого лучшего в мире. Джисон улыбается ему. — Ты так очаровательно любишь их. — Тц, — цокает Минхо, пытаясь не поддаваться комплименту, но у него ничего не выходит — его уши горят красным. — Да, очаровательно, — подтверждает Джисон, возвращая фотографию Минхо, и удивляя его внезапным поцелуем в щеку. От этого действия у него в животе просыпаются метафорические бабочки. Джисон — это он очаровательный, думает Минхо, и он снова полон нежностью по отношению к нему — как и всю остальную ночь. Это заставляет его задуматься о природе его чувств — сейчас, в моменте, и о том, как он в конце концов будет смотреть на них позже. Когда Джисон отстраняется, он реагирует автоматически — обнимает более миниатюрную фигуру и притягивает его ближе. Он не сомневается, наклоняясь для поцелуя — в губы на этот раз, и Джисон делает точно так же. Его руки обхватывают Минхо, прижимая их ближе друг к другу, пока он отвечает на поцелуй. Это по-странному романтично — они вдвоем стоят посреди тропинки, ведущей к какому-то зданию на университетском кампусе, и целуются под темным летним небом, подсвечиваемым только блеклыми уличными фонарями. Минхо задумывается о том, что именно они делают. — Завтра… — шепчет он, когда поцелуй сбавляет обороты, и он легко и невинно касается губами губ Джисона. Только они вдвоем, желающие больше друг друга, но им все еще необходимо дышать. — Что произойдет завтра? Может быть ему не стоит спрашивать; они оба рассчитывали на одноразовую встречу, и технически так все и получается. Но для Минхо это теперь ощущается куда больше, и ему кажется, что он не одинок в своих чувствах. Джисон вздыхает; он утыкается лбом в плечо Минхо, не отстраняясь, и они оба погружаются в тишину. — Мы оба уезжаем завтра, — он шепчет. Голос дрожит. Но это факт. — Даже не завтра — сегодня, но позже. Мы с братом планировали выехать где-то в восемь, — он невесело смеется. — Видимо, ему придется садиться за руль первым. — Мой рейс в одиннадцать, — мурлычет Минхо в ответ. — Чанбин должен меня отвезти в аэропорт к девяти. — Ну. Вот так вот, — вздыхает Джисон. — Вот так вот, — эхом повторяет Минхо. — Прощаться будет ужасающе, — бубнит Джисон. Минхо хмурится и сталкивает его со своего плеча. — Сегодняшняя ночь была потрясающей, Джисонни. — Я знаю, — Джисон быстро соглашается. — Лучшая за долгое время, и это о многом говорит, учитывая, как отстойно она начиналась. Минхо усмехается. — Прощай, Джисон. — Что? — Джисон хмурится, выпячивая нижнюю губу так мило, что Минхо не может удержаться и не поцеловать его целомудренно прямо в этот же момент. — Давай попрощаемся сейчас, — объясняет он. — Чтобы перестать бояться этого. Давай сразу с этим разберемся. Так что. Прощай, Джисон. — А-а, — Джисон моргает — раз, два, три — и потом смеется от души. — Гудбай, Минхо. Чао. Аннён. — Аннён, — улыбается Минхо, и, снова, нагибается для еще одного поцелуя — более длительного в этот раз, хоть и мягкого и невинного. — Хорошо. Раз теперь мы с этим разобрались, можно перейти к более важным вещам. Джисон смеется; он кладет руку на грудь Минхо, удерживая его на расстоянии перед тем, как они поцелуются снова. — Подожди. Минхо кидает на него вопрошающий взгляд. — Я хочу, чтобы ты знал, — начинает он, смотря прямо на Минхо, — что такое не происходит со мной постоянно. Если я познакомлюсь в Калифорнии с кем-то, с кем мне хотя бы вполовину так комфортно, как с тобой, это уже будет успех. Минхо улыбается. — И тебе стоит знать, что я думаю, что ты отлично справишься там. Джисон глубоко вдыхает. — Может быть, эта ночь и не должна быть чем-то большим, чем то, что есть — прекрасной ночью в отличной компании, — медленно говорит он; это колет Минхо в самое сердце, но он понимает, что имеет в виду Джисон. — Прямо как в книгах, — тихо мурлычет Минхо. Горько-сладко. — Да. Давай запомним эту ночь такой, какая она есть, — продолжает Джисон, — прекрасным воспоминанием, к которому мы всегда сможем возвращаться. — Ммм, — Минхо соглашается; в его груди скребется что-то, что он очень пытается игнорировать. — Международные звонки очень дорогие. — И от ожидания писем у меня тревожность, — признается Джисон, морща нос. — Да, я бы не хотел, чтобы ты ждал мои письма вместо того, чтобы исследовать новообретенную свободу и находить себя вдали от дома, — подтверждает Минхо. — Кроме того, я ненавижу писать письма. Правда в том, что он не хочет с Джисоном ничего мельче того, что было между ними этой ночью, и все большее для них невозможно из-за тысяч миль между ними. Джисон дуется, и Минхо целует его в лоб на этот раз. — Так что. Это прощание, да? — шепчет Минхо. — Нет. У нас еще есть несколько часов! — глаза Джисона расширяются в панике. — Да, — смеется Минхо. — Но никаких больше прощаний. Давай проведем остаток времени без страха конца. — Ох. Именно, — хмыкает Джисон. — Да. Давай просто создадим еще больше воспоминаний, достойных того, чтобы их помнить. Воспоминаний, которые мы всегда будем делить, — он останавливается, отводя взгляд, и его голос затихает. — Так будет лучше, да? У нас будет прекрасный отрезок времени, не испорченный ничем. — Точно. Никаких разочарований от писем, которые идут все реже и реже, и никаких внезапных открытий о вредных привычках, из-за которых мы медленно начнем ненавидеть друг друга, — говорит Минхо. — Точно. Воспоминания особенно приятные и волшебные, когда за ними ничего не увязывается, — тихо подтверждает Джисон. И потом он приближается к нему, одна из его рук сжимается на футболке Минхо, чтобы притянуть его и сократить оставшееся расстояние. Этот поцелуй более жгучий, горячий, более отчаянный, чем все те, что они уже разделили, почти будто бы они оба пытаются запечатлить лучшие воспоминания друг о друге из возможных.

🌃

— Как-то в десять лет я был в летнем футбольном лагере, — делится Джисон, звуча так же вяло, как он выглядит. Они развалились на трибунах около университетского футбольного поля; его голова лежит на бедрах Минхо. Солнце начинает выглядывать из-за далекой линии горизонта. — Да? — спрашивает Минхо, шевеля пальцами в густых прядях Джисона; он чувствует, как усталость оседает в его костях — в его коже. Но этот момент приятный, и пока он может, он будет растягивать его. — Ммм… — вздыхает Джисон; есть что-то очень удовлетворенное в том, как он звучит, и Минхо уверен, он слышит это, только потому что разделяет эту эмоцию. — Ты был хорош в этом? — Не-а, — смеется Джисон, и Минхо чувствует вибрацию своими коленями. — Я был всегда одним из самых мелких детей, не говоря уже о том, что я был новеньким в городе и выглядел не так, как все остальные. То, что я о футболе знал только из Капитана Цубасы, не помогало. Можно даже не говорить о том, что я едва ли когда-то вел мяч, и я ненавидел каждую минуту этого. — Если тебя это утешит, — смеется Минхо, — я тоже ненавижу игры с мячами. — Я ненавижу любой спорт, — хмыкает Джисон. — Но тогда моя мама записала меня туда, потому что она думала, что я так смогу завести друзей. История моего чертового детства. В какой-то момент она отправила меня на баскетбол, а другим летом я занимался настольным теннисом. Я ничего из этого не умею! Минхо смеется. — Ты подружился там с кем-то? — Ни с кем не прообщался дольше, чем то лето, когда я этим занимался. Минхо драматично вздыхает, и смотрит вниз на парня. — Я не понимаю, как у этих детей мог быть настолько отбит вкус. — Я знаю, ага, — смеется Джисон. — Абсолютная безвкусица. Я был бы вкусным другом. Минхо фыркает; он улыбается и наклоняется, чтобы потереться кончиком носа о нос Джисона. Джисон прав, эта ночь действительно останется магическим воспоминанием надолго; может быть навсегда, и если он не может быть с Джисоном дольше, то у них хотя бы есть это. Что-то, что они будут с теплом в душе вспоминать каждый раз, когда им будет грустно. — Какое лето тогда тебе больше всего запомнилось? — спрашивает Минхо. Джисон задумчиво хмыкает. — Ну, как-то раз я чуть не умер, — в конце концов отвечает он. — Что?! Джисон смеется. — Мне было девять, мы с семьей поехали в Малайзию — мы там жили где-то год, когда мне было пять? Я был слишком маленьким, чтобы что-то запомнить в любом случае. И когда мы приехали снова, мне было уже девять. Друг отца взял на на… спуск по реке? Боже… — он смеется, но Минхо хмурит брови, нетерпеливо ожидания того момента в истории, где Джисон почти умирает. — И вот, там в воде были крокодилы — и я хотел на них посмотреть. — Зачем?! — В смысле зачем? Крокодильчики крутые! Минхо стонет и закатывает глаза. — Это история о том, как тебя почти сожрал один из них? — Это история о том, как я выпал из лодки… — Джисон смеется еще заливистее. — Я ерзал и высовывался за борт, пытаясь разглядеть крокодилов — но, думаю, мне супер повезло, что рядом не было ни одного. Когда отец и его друг — он был гидом по джунглям или что-то в таком духе — у них получилось затащить меня обратно в лодку. Я выглядел как мокрая крыса, но хотя бы выжил! Минхо фыркает, качая головой от того, каким гордым и бойким звучит Джисон. — И буквально через пару минут мы заметили крокодила, — признается Джисон. — Еще немного и я был бы его обедом. — Абсурдно. — Зато запоминается, — Джисон почти светится и тянется к его руке, без слов прося Минхо продолжать гладить его по голове и играть с его волосами — Минхо даже не понял, в какой момент он остановился. — А что насчет тебя? Какое у тебя было самое запоминающееся лето? — Сегодня считается? — Минхо улыбается. — Нет! — усмехается Джисон. Минхо смеется. — Это лето на самом деле очень мне нравится. Это моя первая поездка заграницу, и я круто провел время со своим лучшим другом, которого до этого не видел больше года, — и я встретил тебя теплится на кончике его языка, но он намеренно прикусывает его. — У меня останется очень много теплых воспоминаний об этом лете, — он останавливается на такой фразе. — Тогда ладно, — хмыкает Джисон. — Засчитано, — он вздыхает, и его выражение лица становится более задумчивым, когда он обращает свой взгляд к горизонту. — Я столько всего пережил в этом городе, — делится он. — Но ни разу — такой восход, — он мило трется пухлой щекой о бедро Минхо. — Мне кажется, это круто и удивительно подходяще. Последнее воспоминание перед тем, как уехать из города. Минхо улыбается. — Все сегодняшним вечером было новым опытом для меня, — он делится, и как только эти слова покидают его рот, он знает, что это абсолютная правда. Не только потому что это новый город в тысячах миль от дома. Больше из-за всего того, что он чувствовал сегодня; что-то трепещет в его груди и порхает в его животе — вещи, которые он никогда не чувствовал, пока существование Хан Джисона не затронуло его собственное. — Из-за этого я чувствую себя более готовым к новому, — признается Джисон. — Странно, но я будто больше готов к взрослой жизни. Это вообще имеет смысл? Минхо хмыкает. — Иногда мне кажется, что я уже там, — тихо делится он. — Но в некоторые дни… — Там? Где? Когда? — Взрослая жизнь, — Минхо усмехается. — Но иногда мне кажется, что я еще не там, — он откидывается назад и смотрит в даль, где оранжевый и фиолетовый смешиваются вместе, рисуя прекрасную картину зарождающегося дня. — Люди вокруг меня думают, что я очень собранный — ответственный, опытный, очень самодостаточный. Это все потому что я обычно не показываю, когда чувствую себя ошеломленным, но… Понимаешь. По большей части я справляюсь с этим, но… — он смеется. — Я не знаю всего. Более того, иногда мне кажется, что я не знаю ничего. Что каждый мой выбор — это ошибка. — Мне не кажется, что быть взрослым это значит никогда не делать ошибок, — замечает Джисон. — Я надеюсь, что это не так. А то я никогда не вырасту. — Конечно же нет, но от тебя ожидают улыбку и ответственность. Что ты будешь превозмогать трудности и адаптироваться, — Минхо вздыхается. — Когда ты юн, быть немного наивным и чересчур полным надежд — это не просто нормально, это даже ожидается от тебя. — Тебе двадцать два, а не шестьдесят два! — колко замечает Джисон. — В точку! Я хочу перестать быть ответственным. Я не хочу постоянно быть тем, от кого ожидается реалистичность. Я хочу наивно верить, чтобы коленки от стыда не подгибались при этом, — бубнит Минхо. Может все именно так и есть, понимает он, когда произносит эти слова; он хочет, чтобы он мог описать сегодняшнюю ночь магической, и это не звучало слишком пафосно. Он хочет верить в большее, но не чувствовать себя из-за этого глупым. — Что останавливает тебя? — спрашивает Джисон, и Минхо знает, что он задает этот вопрос, потому что он не знает о нем ничего кроме того, что он сам ему сказал. У него нет никаких ожиданий, и это чувствуется хорошо; освобождающе. — Это потому что ты чувствуешь так, будто ты должен соответствовать тому образу себя, который сложился у твоих друзей? — Нет… не совсем, — отрицает Минхо. — Это скорее образ самого себя — ну, я думаю, он все равно формируется под давлением ожиданий людей вокруг меня. Но в конечном счете, я сам создал эту версию себя, и поэтому ее так тяжело сломать. И эта версия меня — для него очень сложно совместить так называемую магию юности и циничный реализм взрослости. Объективно, Минхо знает, что ему еще предстоит испытать очень многое в жизни; что он не должен быть таким пересыщенным в таком раннем возрасте, но, покинув дом, он осознал, что должен повзрослеть быстро, — и он только сейчас понимает, что даже живя самостоятельно, он мог позволить себе (и скорее всего должен был) пожить в любом случае. — А-а, — Джисон морщит нос, очевидно размышляя о всех тех сложностях, о которых говорит Минхо. — Сегодня я почувствовал себя действительно молодым, — признается Минхо. — Я почувствовал себя на свои годы. И это потому что все было так… — он краснеет, и ему стыдно из-за того, что наконец-то наступает день и краснота на его лице очень даже видна Джисону. — Волшебно, — он смело признается все равно. — Я рвался к этому, когда был подростком, но перестал, когда мне стукнуло двадцать. И я сейчас думаю — это глупее, чем быть до боли наивным. Джисон смеется. — И снова — тебе двадцать два, а не шестьдесят два! У тебя все в порядке. Впереди еще больше магии. Минхо против воли морщится. — Может быть. — Абсолютно точно. — Я был бы таким удачливым, — размышляет он. — Ну, как мы уже определились… — Джисон улыбается и тыкает Минхо под подбородок. — Как минимум у нас есть удача и магия сегодняшней ночи. Раз случилось однажды, всегда может случиться снова. Минхо не уверен в этом; он не думает, что это так и работает. Он сомневается, что существует больше одного Хан Джисона, но он хочет позволить себе помечтать об этом, так что он улыбается и кивает. Когда Джисон пытается снова ткнуть его пальцем в подбородок, Минхо ловит его за руку; он подносит ее к губам — он целует подушечку большого пальца Джисона. Когда он замечает, каким милым розовым цветом заливаются очаровательные щечки младшего, он улыбается и игриво прикусывает палец. И когда Джисон удивленно вздыхает, Минхо раздается смехом. Ну — это только добавляет к совершенству воспоминания, которое они делят на двоих.

🌃