Бесстыдник

      — Стэн на той неделе попробовал. Сказал, что это стоило каждого доллара — Усянь отлично сосёт.       — Правда?       — Конечно. Думаешь, с таким опытом он ещё не научился делать это как надо?       — Да-да, Дэниел тоже хвастался. Говорил, что Усянь умеет делать глубокий. А главное, «работает» с удовольствием. И дрочит себе в процессе.       — Дэниел? Я его знаю. Он же вроде натурал!       — Натурал. Но какая разница? Ради отличного минета можно и глаза закрыть. Да и к тому же, вы видели какой Усянь смазливый? С его длинными волосами и размалеванным лицом, при желании сойдет за девчонку.       — Особенно если смотреть сверху, и видеть только глаза и растянутые на члене губы, аха-ха-ха.       — Митч сказал, что ему он и в задницу дал. За дополнительные полсотни. Причём, сам и предложил — так завелся пока брал за щеку.       — Да ты гонишь!       — Ой, да вы его видели? По нему же видно, что так и напрашивается.       — Стивен тоже самое рассказывал.       — Фу, мальчики. Как вам не стыдно?       — Элис, нехрен мужские разговоры подслушивать! Или переживаешь за конкуренцию?       — Пошел в жопу! Причем к своей знаменитой соске.       — Не завидуй. Немного практики и…       — Чему тут завидовать? Это же мерзко!       Мерзко. Лань Ванцзи с первого дня своего возвращения в школу было мерзко. Невольным слушателем подобных «диалогов» он становился уже неоднократно и все они становились ему тошнотворным комом поперек горла. Тут и там шептались, или, никого не стесняясь, громко «делились» мнением/опытом школьники.       Кто-то из них звучал уверенно и самодовольно. Кто-то говорил чересчур откровенные вещи, явно пытаясь произвести на остальных впечатление, пусть по ним и было видно, что подобные слова их рты произносят едва ли не впервые. Кто-то любопытствовал, не особо скрывая отсутствие у себя опыта в подобных вопросах и слушая все эти разговоры с жадным интересом.       Кто-то же считал своим долгом публично выражать своё презрение и осуждение столь аморального поведения (как правило девушки), вроде как не проявляя интереса к ситуации вовсе, но, при этом, не прекращая поливая Вэй Усяня грязью. В этом явно чувствовалось излишнее высокомерие или же попытки возвысить себя за чужой счёт, путем принижения столь «недостойного члена общества».       Самыми отвратительными были те, кто сочетал в себе обе позиции: отзывались о Вэй Усяне пренебрежительно, даже с брезгливостью, но от них при этом разило похотью. Эти лицемеры с нескрываемым удовольствием смаковали все грязные детали, используя в своей речи самые унизительные формулировки из всех возможных.       Подобные разговоры преследовали Лань Ванцзи везде, и пусть он не участвовал в этих обсуждениях и вовсе не прислушивался к ним, но не слышать их вовсе у него не получалось. Особенно при упоминании имени, неспособном оставить его равнодушным, за которое сознание невольно цеплялось.       Это была не пара школьников, как ему показалось поначалу — эта была практически вся старшая школа. Молчали пожалуй только одиночки и неудачники. Хотя, возможно, они тоже делали это, просто в более тесном кругу, не привлекая к себе лишнего внимания.       За прошедшие полторы недели Лань Ванцзи услышал больше, чем хотел бы за всю жизнь, но делал вид, что не слышал ничего.       С Вэй Усянем они продолжили общаться почти как обычно (ну, в их случае, «общение» подразумевало то, что болтал в основном Вэй Усянь, а Лань Ванцзи слушал или кратко отвечал). Вэй Усянь вроде и вёл себя практически как раньше, но больше не лип к нему от слова вообще. Его присутствие рядом стало ненавязчивым и даже как будто несколько… робким. На первый взгляд он все так же шутил и улыбался, и казался таким же, но прежней беспардонной наглости и самоуверенности в его глазах явно поубавилось. Лань Ванцзи даже заметил за собой, что и сам ведёт себя немного иначе. Мягче, наверное. Чисто инстинктивно в его собственном поведении появилась какая-то осторожность. Чтобы не… спугнуть, что ли. Казалось, стоит Лань Ванцзи выразить хоть малейшее недовольство его обществом и Вэй Усянь просто уйдет. Не потому что тот выглядел ранимым — тронь и рассыплется, вовсе нет (хоть некоторую ранимость Лань Ванцзи теперь подсознательно и правда улавливал). Скорее, Вэй Усянь как будто не хотел утруждать Лань Ванцзи собственной компанией и продолжал её ему составлять лишь потому что Лань Ванцзи был не против этого. Хоть раньше его подобное и не остановило бы.       Впрочем, сказать, что они проводили уж очень много времени вместе тоже было нельзя. Они зачастую садились за соседние парты и Вэй Усянь иногда подходил к нему на переменах или шёл вместе с ним на обед. Но не очень часто: это не шло ни в какое сравнение с тем, как много они контактировали в прежние времена, когда тот сопровождал его практически везде и всюду, из-за чего над ним даже подшучивали тогдашние приятели. Теперь же Вэй Усянь периодически просто надолго пропадал из поля зрения, и, учитывая то, что сейчас, похоже, никто кроме Лань Ванцзи не желал иметь с ним ничего общего (что было дико вдвойне, потому что раньше тот был весьма популярен), это казалось странным. Куда он пропадал и с кем, Лань Ванцзи не знал, но не спрашивал и не навязывался.       Когда им всё-таки удавалось поговорить, Вэй Усянь рассказывал Лань Ванцзи об интересных или занятных событиях, произошедших в школе за последний год, говорил о знакомых им обоим людях, у которых в жизни произошли какие-то знаковые изменения, об учителях, о семье. Лань Ванцзи узнал о забавных ситуациях происходящих на уроках, о мероприятиях и фестивалях, проходящих в городе, об изменениях в семье самого Вэй Усяня: сестра того в скором времени выходила замуж за парня, который тому не нравился, а брат недавно сдал на права — Лань Ванцзи узнал, кажется, обо всем на свете. Единственный, о ком Вэй Усянь почти не говорил, так это о себе. По крайней мере о последних нескольких месяцах уж точно.       Он не обмолвился ни словом о том, что происходило с ним самим с начала учебного года (последнее упомянутое событие произошло летом), чем занимался, чем новым увлёкся (а раньше ему было свойственно постоянно находить новые области интересов, пусть многие из них и были скоротечны и мимолетны), ни что черт возьми произошло со всеми его многочисленными друзьями и приятелями, что раньше вились вокруг него, а теперь либо игнорировали, либо стреляли в его сторону презрительными взглядами, либо откровенно насмехались над ним, как и все остальные. Вэй Усянь не рассказал о том, почему все как с цепи сорвались в его адрес и что за дурацкие слухи курсируют по всей школе о нем.       Вэй Усянь не рассказал, а Лань Ванцзи не мог осмелиться спросить. Да и как вообще мог прозвучать его вопрос? «Это правда?»? «Ты действительно переспал с кучей народу и теперь берешь деньги за…?»? Да Лань Ванцзи даже произнести нечто подобное не смог бы! К тому же, на каком основании он вообще имел право спрашивать о таком? Разве ему должно быть дело до того с кем его друг спит? Разве это должно иметь значение для него и как-то влиять на их взаимоотношения? То, что Лань Ванцзи было гадко и горько от самой мысли — вообще не аргумент. Это ведь личное дело Вэй Усяня, которое Лань Ванцзи не касается. Но…       Лань Ванцзи считал, что знает его.       Вэй Усянь был таким же сиротой, как и он сам. Он толком не знал, что произошло и куда делись его родители, да и их самих практически не помнил. Помнил он лишь то, что в какой-то момент, в довольно раннем возрасте, вдруг оказался на улице и был вынужден там в одиночку выживать.       На самом деле Лань Ванцзи до сих пор удивлялся, что Вэй Усянь вообще рассказал ему об этом. Тот конечно никогда не скрывал, что он приемный ребенок в своей семье, но как правило в детали раннего детства не вдавался — Вэй Усянь не любил грустные истории и предпочитал рассказывать лишь веселые. Но Лань Ванцзи он рассказал.       В тот день они, как обычно, шли вместе со школы через парк, когда в их сторону вдруг побежал огромный доберман, гуляющий без поводка, пусть и в наморднике. Тот не проявлял какой-либо агрессии и дружелюбно размахивал хвостом, видимо намереваясь поиграть. Но при виде него Вэй Усянь вдруг заорал так, что Лань Ванцзи даже несколько заложило уши. А когда он отошел от звукового шока, то обнаружил Вэй Усяня за своей спиной, бледного и дрожащего, цепляющегося за его плечи мертвой хваткой и беспрерывно бормочущего словно мантру «Лань Чжань, спаси меня, пожалуйста, спаси меня, Лань Чжань…». Лань Ванцзи тогда не раздумывая отогнал опешившую от столь громкого «приёма» собаку и еще какое-то время неловко сжимал дрожащие пальцы Вэй Усяня на своих плечах, пока тот не перестал дрожать и окончательно не успокоился.       Придя в себя, Вэй Усянь, конечно же, быстро натянул на лицо улыбку и попытался отшутиться и посмеяться над ситуацией, делая вид, что ничего особенного не произошло и всё на самом деле не так-то уж и страшно. Пожалуй именно тогда Лань Ванцзи впервые и увидел, как выглядит смущение на этом всегда дерзком и даже несколько наглом лице. Признание собственного неконтролируемого страха было одной из немногих вещей, которые и правда были способны вызвать в Вэй Усяне чувство неловкости и даже стыда.       На самом деле Лань Ванцзи не принуждал его рассказывать. Он просто задал вопрос, а услышав в ответ нелепые шуточки, одним лишь взглядом дал понять, что не поверил, но настаивать не стал. Вэй Усянь же вдруг обреченно вздохнул и принялся сам рассказывать о своем детстве и о том страшном периоде своей жизни, когда скитался по улицам и питался объедками. Тогда ему приходилось буквально отвоевывать каждый кусочек еды у бездомных собак, которые его зачастую кусали. На его теле даже осталась пара шрамов от их укусов с тех времен. А еще жуткая боязнь этих животных, которую он так и не смог перебороть даже спустя много лет, каждый раз впадая в жуткую панику от одного их вида.       На самом деле трудно сказать как долго тот скитался подобным образом. Это могли быть как пара дней, так и пара месяцев: память ребенка ненадёжная штука. К тому же, у Вэй Усяня она была еще ненадёжнее, чем у прочих — это было в свойствах его характера: не запоминать плохое, акцентируясь только на хорошем. Причем на том хорошем, что его окружало, но совсем не на том хорошем, что делал он сам. О собственных добрых поступках Вэй Усянь забывал так же быстро, как и обо всех невзгодах. Поэтому о своих скитаниях он мало что помнил. Если бы не дикий ужас, связанный с собаками, закрепившийся где-то на подкорке, возможно этот период жизни он не запомнил бы вовсе.       Настоящие его воспоминания начались с того момента, как Вэй Усянь попал в свою нынешнюю семью. Он знал, что на тот момент ему было около четырёх лет, и что те забрали его из детского приюта, в который его привел то ли какой-то неравнодушный прохожий, то ли социальная служба. Но как именно он туда попал и что там происходило Вэй Усянь не помнил. Возможно потому что там было плохо.       Но семья ему попалась хорошая. Они тоже были китайцами, и переехали в США много лет тому назад ещё до рождения обоих своих детей: девочки девяти лет, по имени Цзян Яньли и мальчика-трехлетки — Цзян Чэна. Приемный отец — Цзян Фэнмянь, к нему очень быстро привязался, и оба ребенка в семье тоже. Приемная же мать к нему относилась несколько холодно, но Вэй Усянь никогда о ней не отзывался ни единым дурным словом. Лань Ванцзи знал об этом большей частью потому что иногда невольно слышал их телефонные разговоры (она часто на него кричала так, что динамик его кнопочного телефона не выдерживал) и даже пару раз видел её, когда по каким-то причинам родители вдруг забирали его вместе с Цзян Чэном из школы на машине, направляясь куда-то после. Как бы там ни было, Вэй Усянь был с ней всегда вежлив и послушен, смиренно принимая любую критику в свой адрес. Впрочем госпожа Юй, а именно так её и звали, похоже была весьма строга и к остальным своим детям, хоть и не настолько, как по отношению к нему, так что видимо подобное в их семье было нормой.       Вэй Усянь и сам не знал почему, но даже в раннем детстве у него ни разу так и не повернулся язык назвать приемных родителей «мамой» и «папой», и он изначально обращался к ним исключительно вежливо: «дядя Цзян» и «госпожа Юй». С возрастом, менять обращение уже казалось странным, так что так всё и осталось. Но формулировка вовсе не отменяла того факта, что он и правда считал их своей семьей и очень любил. И поэтому, из любви (а так же из благодарности), Вэй Усянь делал всё возможное, чтобы их особо не огорчать. На самом деле это было не самой простой задачей, но он и правда старался. В силу своих возможностей, разумеется.       И если в вопросах учебы у него всё было замечательно (несмотря на образ весьма далекий от типичного ботаника, учился он на одном уровне с Лань Ванцзи, так как обладал исключительным интеллектом), то с поведением возникали проблемы. Характер у Вэй Усяня был весьма озорной, из-за чего вовсе не огорчать приемных родителей не совсем получалось: как бы он ни старался, но временами учителя звонили им или вызывали в школу из-за очередной его проделки — вести себя прилично слишком долго было выше его сил.       Но подобное было спровоцировано его неугомонной натурой, не выносящей скуки, а не дурным нравом. К тому же, от его проделок никогда никто не страдал: он просто развлекался, устраивая какое-то веселое представление, выходящее за рамки строгих школьных правил, или высказывал своё мнение, чересчур разнящееся от общепринятого, или мнения конкретного, считающего себя истиной в последней инстанции, учителя. Порой он мог с кем-то повздорить или подраться, но никогда без причины. Как правило это происходило когда он пытался кого-то защитить от буллинга — у него было обостренное чувство справедливости и он не мог молча смотреть на то, как обижают других. Вэй Усянь был по-настоящему хорошим… Лань Ванцзи им в тайне восхищался даже, пусть и никогда не признавал этого вслух. Вдохновившись именно его примером, Лань Ванцзи и сам порой стал заступаться за тех, кого обижали.       Да, у Вэй Усяня были свои недостатки. Тот был весьма остер и несдержан на язык, и в том, что касалось безнравственности… да, был отнюдь не самой скромной персоной, мягко говоря. Ему было свойственно болтать всякие пошлости, особенно при Лань Ванцзи — Вэй Усянь быстро смекнул, что Лань Ванцзи они смущают, а потому, когда им завладевало сильнее желание его побесить, он азартно принимался за дело. Пару раз он даже подкладывал Лань Ванцзи порнографию в учебники, которую последний разрывал на мелкие кусочки, фокусируя свой гнев на бумаге, вместо того чтобы сделать что-то ужасное с чересчур заигравшимся другом. Порой Вэй Усяню действительно удавалось заставить трещать по швам его самоконтроль.       Еще Вэй Усянь любил заигрывать с девушками направо и налево без каких-либо планов на продолжение. Но на памяти Лань Ванцзи это всегда было довольно поверхностно и невинно (пусть на тот момент ему так отнюдь не казалось и раздражало), и Вэй Усянь никогда никого из них не обижал, и на самом деле за юбками не волочился, ограничиваясь лишь наглым флиртом. Даже если предположить, что Вэй Усянь тогда сдерживался только в силу того, что ему на самом деле девушки не нравились и он предпочитал парней, Лань Ванцзи всё равно никак не верилось, что тот мог скатиться до того, о чём теперь говорили за каждым углом. Пусть он сам и называл его бесстыдником порой, и не без оснований, но… Лань Ванцзи был уверен что знает его, и что Вэй Усянь на самом деле отнюдь был не таким развратным, каким пытался казаться, пусть и прожил в этой стране много дольше самого Лань Ванцзи, и поднабрался местного менталитета, поддавшись всеобщей распущенности. Но не настолько же?       Лань Ванцзи никак не мог поверить в то, что о нём говорили люди. Светлый и озорной, но незапятнанный ничем образ Вэй Усяня, который сложился у него в голове, никак не вязался с образом той… шлюхи, которой его теперь считали все вокруг. Лань Ванцзи не хотел в это верить. Ему было больно даже думать об этом. Пожалуй он хотел спросить только ради того, чтобы тот сказал, что это неправда. Лань Ванцзи поверил бы ему, если бы Вэй Усянь это сказал — Лань Ванцзи всегда ему верил. Но Вэй Усянь молчал.       Они оба просто стоически делали вид, что ничего не происходит. Что нет всех этих людей, то и дело пытающихся окунуть Вэй Усяня лицом в грязь. Что у Вэй Усяня не сбивается на краткое мгновение дыхание когда подобное происходит. Что в глубине его глаз и улыбке не проступает едва различимое смущение и какая-то затравленность. Они просто продолжали беседу так, будто этих людей не существовало или оба их не слышали. Ни комментариев в адрес Вэй Усяня, ни подколок в сторону Лань Ванцзи на тему того, сколько тот Вэй Усяню платит — «ведь столько клиентов наверняка ждут своей очереди» пока Вэй Усянь тут просто с ним разговаривает посреди коридора.       У Лань Ванцзи перманентно чесались кулаки съездить каждому из этих людей по морде за подобные высказывания. Даже девушкам. Которые оказались ничуть не менее ядовитыми на язык, чем парни. Стоило Вэй Усяню дать ему понять хоть намеком, что обвинения в его адрес лживы; стоило ему сказать одно лишь слово или хоть единым жестом показать недовольство, обиду или гнев; стоило Лань Ванцзи действительно иметь на это право — и он не задумываясь сделал бы это. Но Вэй Усянь игнорировал всех и вся. И это выглядело так, будто он либо слушал всё это так долго и так часто, что уже просто устал отвечать им что-либо, и ему в самом деле уже было безразлично кто и что несет — всё равно раз от разу ничего нового. Либо просто не хотел врать — Лань Ванцзи знал, что Вэй Усянь может сколько угодно шутить и устраивать розыгрыши, но ложь ему была несвойственна, и на прямое обращение или вопрос он отвечал правдиво, или же просто отмалчивался.       Это его молчание и вся ситуация в целом медленно сводили Лань Ванцзи с ума. Он никак не мог понять почему Вэй Усянь всё терпит подобным образом. Почему дерзкий и бесстрашный мальчишка, которого он знал, не даёт сдачи и даже не огрызается? Да, обычно тот лез в драки ради кого-то, а не ради себя. Но унижать себя никогда не позволил бы. Так почему же?       А потом он вдруг незаметно для Вэй Усяня стал свидетелем одной сцены, и понял, что эта «покорность» и равнодушие к чужим высказываниям похоже были игрой лишь для одного зрителя: для Лань Ванцзи.       Но то, как Вэй Усянь вёл себя в остальное время — когда думал, что Лань Ванцзи нет рядом, оказалось ничуть не лучше.       Лань Ванцзи отправлялся на очередной урок, когда увидел как Вэй Усянь, стоя у шкафчиков, общался с каким-то парнем. На первый взгляд ничего особенного не происходило и они просто разговаривали. Лань Ванцзи даже успел самую малость обрадоваться от мысли, что ошибся, и что у Вэй Усяня всё-таки сохранились нормальные взаимоотношения хоть с кем-то (пусть эта радость и омрачалась каким-то непонятным давящим чувством в груди). Но потом к Вэй Усяню в очередной раз кто-то прицепился и всё неожиданно пошло по совершенно непривычному сценарию.       — Усянь, бросай мальца — у него на тебя денег не хватит, — расплылся в неприятной улыбке коренастый блондин из параллельного класса. Кажется его звали Джастин. — Пойдем лучше со мной. Может я тебе даже чаевых накину, если постараешься.       — Правда? А этих чаевых хватит, чтобы забыть твою страшную рожу? — ухмыльнулся Вэй Усянь, ничем больше не напоминая ту свою версию, что даже ухом не вела на пошлые комментарии и непристойные предложения, как будто их и вовсе не слыша.       — Да что ты ломаешься? Все знают, что ты берешь деньги за отсос и твои расценки!       — А слухи не донесли до тебя, что я сам выбираю чьи деньги мне по душе? Его, например, мне подойдут больше. Смотри какой хорошенький, — дерзко ответил Вэй Усянь, откровенно приобняв слегка покрасневшего парнишку, с которым до этого разговаривал. — Ему я может даже сделаю скидку, если мне понравится. Пойдем, милашка, проверим тебя на вкус.       Последние слова Вэй Усянь буквально промурлыкал парнишке на ухо и, игриво подмигнув гневно воззрившемуся на него блондину, направился в сторону туалетов, потянув своего «собеседника» за собой. Едва за ними закрылась дверь, перед ней столпилась группка любопытствующих, принявшихся подслушивать и пытающихся подглядеть в замочную скважину — судя по всему дверь изнутри заперли.       На негнущихся от напряжения ногах Лань Ванцзи прошествовал в класс и тяжело опустился на своё место. Посомневавшись немного он всё же занял соседнюю парту для Вэй Усяня, как делал зачастую в те разы, когда они добирались на занятия порознь. Потом разложил на парте ученические принадлежности и уставился в учебник, пытаясь совладать с тем комком противоречивых чувств и мыслей, что им завладели.       К тому моменту как прозвенел звонок и начался урок, Лань Ванцзи думал, что уже немного взял себя в руки. Вэй Усянь объявился в классе с некоторым опозданием и, торопливо извинившись, уселся за свою парту, благодарно улыбнувшись Лань Ванцзи. Тот кивнул и, сглотнув, отвёл глаза, уставившись невидящим взглядом в тетрадь. Пару мгновений спустя карандаш в его руке с треском разломился пополам, а заметил он это лишь когда учитель слегка обеспокоенно окликнул его. Лань Ванцзи извинился и взял другой, принявшись снова делать заметки. На Вэй Усяня до конца урока он больше не смотрел. У него и без того слишком ярко отпечатался на сетчатке его образ: испарина на лбу, слегка растрепанные волосы и ярко-красные распухшие влажные губы.