Маленькая смерть

      Когда Изуку вышел из крошечной ванной, примыкающей к комнате общежития, за его столом, стоящим у кровати, на кресле уже вольготно, развалившись, широко расставив колени и откинувшись на спинку, сидел Кацуки.       Его взгляд лениво и с явным удовольствием заскользил по обнаженной груди Изуку, спустился вниз по его торсу, ненадолго задерживаясь на границе между открытой голой кожей и низко сдвинутыми шортами, открывающей вид на красиво очерченный пояс Адониса… а потом продолжил двигаться вниз, вызывая у Изуку сильное желание прикрыться внизу, несмотря на то, что он и так наполовину одет.       Вместо этого он провел в последний раз полотенцем по волосам, чтобы затем накинуть его на свои плечи, и неторопливо прошел к кровати, чувствуя взгляд на своей заднице настолько же очевидно, как если бы Кацуки касался его руками, и занял место там, мельком оценивая вид самого Каччана, прежде чем посмотреть ему в лицо, ощутив при этом смутную досаду на то, что тот выглядел до нелепого привлекательно даже будучи одетым в обыкновенную черную майку и мешковатые черные же брюки.       С языка так и рвался вопрос о том, что Каччан тут делает, несмотря на то, что он был абсолютно бессмысленным. Изуку знал, зачем он здесь. Они занимались этим со второй половины второго курса, когда отголоски той чудовищной битвы с Лигой остались позади, и люди и общество начали постепенно восстанавливаться и приходить в себя.       Между ним и Каччаном не было никаких соглашений и обсуждений: они просто как бы… начали делать это, и Изуку теперь даже с трудом мог вспомнить, как всё случилось в первый раз. Было ли это тогда, когда он пришел в комнату Кацуки после очередного кошмара, потому что ему просто необходимо было убедиться, что тот жив, или это Кацуки однажды утащил его куда-то во время совместного патруля, в который их назначило агентство, в котором оба проходили стажировку, после того, как во время битвы со злодеем одна из опасных атак пронеслась пугающе близко от Изуку.       Он помнил только то, что поначалу это были просто поцелуи. Неумелые и неопытные, но очень жадные, зачастую болезненные — до искусанных, кровоточащих губ. Никогда не находил в себе желания жаловаться на это, потому что сам, вероятно, цеплялся к Кацуки так же — изнывая от необходимости почувствовать его, убедиться в том, что всё по-настоящему, реально.       Потом ласки начали заходить дальше, становиться более смелыми, настойчивыми. Руки опускались ниже, проникали под одежду, чтобы исследовать тела друг друга.       Их близость по-прежнему почти всегда была спонтанной, ощущаясь как внезапное притяжение, толкающее их друг к другу в некой странной, непреодолимой потребности, которой ни один не мог — или не хотел — сопротивляться.       Изуку был почти уверен, что к тому моменту половина класса уже что-то подозревала, потому что оба чересчур часто исчезали в одно и то же время, чтобы вернуться позже заметно взъерошенными и помятыми, но ни его, ни Каччана это как-то не особо волновало.       И уж тем более не волновало их это ночью, особенно когда они впервые решились пойти до конца. По крайней мере, всё, что чувствовал Изуку тогда — это потребность. Горячее твердое тело Кацуки напротив его собственного, почти обжигающие пальцы на его бедрах и спине, гортанные, хриплые стоны у самого уха каким-то образом не только заставляли его чувствовать себя особенно живым, но служили лишним доказательством того, что Кацуки тоже жив, рядом, с ним.       О большем он и просить не мог.       И тем не менее, Кацуки порой продолжал сбивать его с толку, как сейчас. Поволока в его глазах, горячий, жадный взгляд, которым он одаривал тело Изуку, его поза — всё явно говорило ему о цели визита, но по какой-то странной причине Кацуки не торопился начинать что-либо, заставляя Изуку задаваться вопросом, чего он ждет.       Он спрашивал только из чистого упрямства, но судя по забавляющемуся взгляду Кацуки, тот тянул время вполне намеренно. — Эй, Изуку, — наконец заговорил он тихо, глядя на Изуку с небольшим прищуром, — ты хорош с языками? Изуку в ответ нахмурился, шумно выдыхая воздух. — Это вопрос с подвохом? — спросил он, едва скрывая раздражение.       Что-то промелькнуло во взгляде Кацуки — что-то голодное, жаждущее, его пальцы слегка сжались на подлокотнике кресла, будто для того, чтобы он мог удержать себя на месте. — Пошлый задрот, — усмехнулся он, явно без осуждения. — Нет, тупица. Я не имею в виду буквально. Как у тебя с французским?       Лицо Изуку скривилось в недоумении, рука невольно метнулась к влажным кудрям, с прохладные капли с которых сейчас скатывались кожу его шеи и груди. — Э… ты же знаешь, что нет? Если бы тебе нужен был урок французского, то пошел бы к Ао…       Изуку осекся, потому что именно в этот момент ощутил, как босая нога упирается в его пах. Лицо Кацуки между тем сохраняло то же спокойное, расслабленное выражение и лишь легкий румянец на скулах указывал то, что он хоть немного затронут происходящим, пока Изуку приходилось стискивать зубы, потому что мягкое прикосновение чужой ноги к его, пусть даже покрытому тканью члену, никак не могло оставить равнодушным. — Я пришел к тебе, — подчеркнул Кацуки, откидываясь на спинку кресла чуть дальше, чтобы иметь возможность двигать протянутой ногой посвободнее. — La petite mort. Знаешь, что это значит?       Изуку откашлялся, постаравшись скрыть рвущийся с его губ стон, чувствуя, как становится тверже с каждой секундой, и если верить насмешливой ухмылке на губах Каччана, тот только наслаждался его «страданиями». Тем не менее, каким бы безразличным он не пытался казаться, Изуку видел, что это далеко не так — слишком уж сильно его пальцы впивались в подлокотники, слишком напряженным казалось тело, слишком часто и глубоко Кацуки дышал.       Каким-то образом это помогало Изуку чувствовать себя лучше: знание того, что он не один.       И тем не менее он с огромным усилием заставил себя сосредоточиться на услышанном, чтобы выдать хоть какой-то ответ: — Mort — это что-то связанное со смертью? — спросил он хрипло, не слишком соображая, что говорит, слишком сосредоточенный на том, чтобы держать бедра на месте, а не вжиматься и не тереться о прижатую к его промежности пятку. — Звучит как что-то, что могло бы тебе понравиться.       Довольный смешок, который достиг его уха, прозвучал почти как мурлыканье. — Не только мне, задрот, — успел услышать Изуку, прежде чем Каччан наконец-то покинул своё место, и внезапно, одним плавным движением скользнул в его объятия так естественно и легко, что это заставило и без того бешенное сердцебиение Изуку ускориться еще больше.       К его удивлению, поцелуи на этот раз были более медленными, тягучими, спокойными. Кацуки слегка нависал над ним, удерживая его запрокинутое лицо собственными ладонями, слегка сжимая и расслабляя их, в то время как большие руки Изуку стискивали его удивительно тонкую талию с такой силой, что на коже наверняка должны были остаться синяки.       Изуку почти заскулил от потери, когда эти ладони покинули его лицо, но прикусил язык, когда вместо этого они оказались прямо у пояса его шорт. Им пришлось немного сдвинуться, чтобы стянуть одежду друг с друга, но когда он ощутил шероховатые горячие пальцы, обхватывающие его длину, то едва не закатил глаза от острой волны удовольствия, мгновенно прокатившейся по его телу, в то время как сам же сжимал чужую горячую пульсирующую плоть, стараясь отдать столько же, сколько получал от Кацуки.       Их руки с легкостью нашли нужный ритм, и медленно, но верно Изуку погружался в знакомую дымку наслаждения.       Шумное дыхание у его шеи согревало его кожу, вес чужого тела поверх собственного создавал приятное давление, сладковатый запах пота щекотал ноздри, даже их голоса переплетались друг с другом, и Изуку постепенно растворялся в ощущениях, с радостью приветствуя все эти чувства, потому что в такие моменты, больше ничего не имело значения, кроме Каччана, а весь мир сужался до небольшой тесной комнаты, в которой были только они вдвоём: больше не было ни болезненных воспоминаний прошлого — с потерянными близкими, чудовищными разрушениями, разрушенными жизнями и брызгами своей и чужой крови на чистой и сияющей когда-то униформе героев, ни неопределенного тумана будущего, со всевозможными сложностями и опасностями, главной из которых всегда есть и будет оставаться перспектива неожиданной и необратимой смерти на поле боя.       Он только жалел, что не мог зависнуть в таком состоянии подольше, потому что быстро, слишком быстро тело Изуку начинало подходить к кульминации, и судя по тому, насколько громче становился голос Каччана — он и сам был не так уж далеко от этого. — Деку, — внезапно прохрипел рядом с ним Кацуки, с едва уловимой дрожью в голосе, а потом вдруг подался ближе, прижимаясь теплыми губами к уху Изуку и быстро, сбиваясь, произнес короткое объяснение, заставившее последнего широко распахнуть глаза — если бы не нарастающее в его теле потребность получить освобождение, он почти наверняка замер бы от удивления, но крепкая рука Каччана, которая всё еще не прекращала двигаться продолжала толкать его дальше.       Не хватало совсем немного, и когда Кацуки потянулся к его губам, но вместо поцелуя прошептал только короткое, но ласковое: «Умри, Изуку», тело Изуку наконец-то содрогнулось, а сам он кончил с задыхающимся криком на губах — и Кацуки последовал за ним мгновением позже.       Обессиленный, Изуку откинулся назад, пока не оказался лежащим на кровати, слишком расслабленный и удовлетворенный, чтобы жаловаться на вес Кацуки, который повалился сверху, даже не пытаясь сдвинуться с Изуку.       Его кривоватые пальцы сами собой потянулись ко взмокшим волосам Кацуки, пока он прислушивался к тому, как вздымается и опускается на против него грудная клетка Каччана. Его мысли дрейфовали, возвращаясь к тому, о чем Кацуки шептал ему недавно.       …Каччан, вероятно, был прав насчет того, что выражение могло бы понравиться им обоим.       В конце концов, эта «маленькая смерть», вероятно, была единственной формой смерти, которую с радостью принял бы вместе с Каччаном.       По крайней мере, он собирался приложить все свои силы к тому, чтобы это было именно так.