Судный день

Секунды на диктофоне продолжают бежать, отсчитывая время этого разговора, кажущегося нескончаемой пыткой. Мо Жань смотрит на меняющиеся цифры стеклянным взглядом, будто находясь не здесь, а на том пустом кладбище, где в последний раз чувствовал хоть что-то светлое. Боль — это ведь светлое чувство. Если сердце болит, значит оно все еще есть в глубине грудной клетки, где-то среди переломанных ребер.       — Позвольте уточнить, — осторожно спрашивает Чан Ши. — Ваш возлюбленный погиб в теракте и вы решили сами стать… террористом? Мо Жань осоловело моргает, будто успев забыть, где находится, но быстро возвращает лицу расслабленное выражение и натягивает напоминающую оскал улыбку:       — С вашей точки зрения это, должно быть, и вправду звучит забавно. Чан Ши охарактеризовал бы свои ощущения по-другому, а Мо Жаня заставил бы пройти через психиатрическую экспертизу, если такие вещи он находит смешными. Мо Жань же продолжает:       — Да, мой возлюбленный погиб в теракте, и да, я стал террористом, но между этими событиями нет причинно-следственной связи. Я просто понял, что взрыв — отличный способ стереть с лица земли все, что угодно и кого угодно. Я не был плох во взрывотехнике, несмотря на очевидное пренебрежение моего дорогого учителя, — на последнем слове Мо Жань ухмыляется, хищно облизнувшись, а потом вдруг леденеет лицом. — Могу я попросить об услуге? После казни похороните меня рядом с ним.       — С кем? — тупо переспрашивает Чан Ши.       — С Ваньнином, разумеется.       — С тем самым, которого вы ненавидели? — уточняет офицер. Мо Жань лишь кивает, снова демонстрируя ямочки на щеках. Чан Ши силится понять ход его мысли, но раз за разом проваливает эти попытки. Какая-то странная у него ненависть, но об этом они поговорят позже, а пока стоит перейти к самому главному.       — Давайте вернемся к вашей преступной деятельности. Когда вы начали создавать взрывчатые вещества?       — Вскоре после гибели Ши Мэя. У меня неплохо получались бомбы, но я никак никак не мог рассчитать нужный объем, чтобы получить необходимую мне площадь поражения. И тогда я обратился за помощью к своему любимому братику, — Мо Жань усмехается, сверкая глазами в зеркало допросной. — Да-да, Сюэ Мэн, ты мой сообщник. Арестуете его, офицер? — он с притворным интересом смотрит на Чан Ши.       — Уточните, пожалуйста, какого рода помощь вы имеете в виду, — напрягается Чан Ши. Неужели им придется арестовывать еще и сына Сюэ Чженъюна? Не стоило соглашаться на проведение этого допроса, ни одна премия этого не стоит.       — Ну, Мэн-Мэн всегда был неплох в математике, поэтому я попросил его рассчитать объем взрывчатки для заданной площади поражения. Ему я сказал, что прикидываю, сколько саперов необходимо для своевременного реагирования. Он так сочувствовал моей утрате, что не почуял подвоха. Думал, я собираюсь предотвращать другие теракты. Чан Ши выдыхает, только сейчас понимая, что забыл дышать. Ладно, хотя бы их свидетель остается свидетелем, а не превращается в соучастника.       — Для чего вы использовали полученную информацию на самом деле?       — Для взрыва главного офиса «Жуфэн Корпорэйшен». Остальные отделения компании я взрывал, можно сказать, на глаз, но главный офис должен был быть и в итоге был уничтожен подчистую, — Мо Жань улыбается, как ребенок, который показывает поделку и ожидает от родителей похвалы. Зубы Чан Ши противно скрежещут, когда он сжимает челюсти, на лице показываются желваки. «Жуфэн Корпорейшн» — огромная организация, у нее было порядка семидесяти офисов. Волна терактов, устроенная Мо Вэйюем, была названа самой смертоносной за последнее столетие. А этот человек, если его еще можно считать таковым, смеет улыбаться, рассказывая о том, что натворил. Какая же мразь.       — И зачем вы убили больше сотни ни в чем не повинных людей?       — Сопутствующий ущерб, — отмахивается Мо Жань. Хорошо, что при входе в допросную необходимо сдавать оружие, потому что желание пустить этому ублюдку пулю в лоб после этой фразы взлетает до небес.       — Тогда какова была ваша цель?       — Я хотел, чтобы Наньгун Ян почувствовал, каково это — потерять все, чем ты дорожишь, оказаться на самом дне, чувствовать бесконечную вину и бессильную ярость, потому что ты не смог этого предотвратить и никто не захотел тебе помочь. Именно поэтому главный офис я взорвал последним, чтобы он успел прочувствовать все это перед смертью. Просто убить его было бы слишком милосердно.       — Но почему вы его так ненавидели? Какое вообще отношение вы имеете к Наньгун Яну? Мо Жань оскаливается, а в его глазах мелькает тьма.       — «Какое отношение» говорите? Он мой отец.

***

      — Мама, ты всегда говорила, что я должен быть добрым, и я обещал тебе всегда оставаться хорошим. А остальные обещали? Потому что если да, то они не держат своего обещания, — Мо Жань смаргивает слезы, крепче обхватывая руками худенькие коленки. Он сидит в каком-то сарае с прогнившей крышей и думает о том, что было бы неплохо завтра проснуться. Холодный ветер, завывающий в пустых оконных рамах, с ним не согласен. Он шепчет на ухо о том, что умереть будет гораздо проще, что там не будет ни голода, ни холода, зато его там уже ждут родные, нежные объятия. Мама лежит в углу, но уже пару дней не отвечает ему. Он знает, что она мертва, она не просыпается ни от криков, ни от мягких хлопков по щекам, а ее грудь больше не вздымается с дыханием. Ее кожа теперь холодная, странного серого цвета, но все такая же мягкая. Мо Жань знает, потому что он все равно обнимает ее каждую ночь. Он старается делиться с ней теплом, потому что своего у нее не осталось, она все отдала ему, своему сыну. Дуань Ихань была прекрасной женщиной, талантливой уличной танцовщицей и любящей матерью. Последнее — слишком недолго. Мо Жаню всего пять, но в его голове давно нет места детским мыслям. Какой ребенок будет думать о том, как бы не умереть от голода и где бы переночевать? Очевидно, крайне несчастный. Живот громко урчит и противно колется, но Мо Жань только плотнее прижимает к себе ноги: есть все равно нечего, а в такой позе болит немного меньше. Он опускает подбородок на голую коленку — штаны снова продрались, но это неплохо: греть кожу о кожу проще, чем о дешевую синтетику.       — Может, я был плохим мальчиком, и боги наказывают меня? Что думаешь, мама? Я бы хотел быть хорошим, прямо как ты. Но я хотел бы быть счастливым, как папа. Знаю, ты просила не вспоминать о нем, прости. Но я же видел, как редко ты улыбалась. А он улыбается всегда: на рекламных плакатах, на прогулках со своей той, другой семьей, даже когда я подошел к нему пару дней назад, он улыбался. Пока я не представился и не попросил немного денег на твои похороны. Неужели, я такой плохой человек, что не заслуживаю даже его улыбки? Пусть так, но ты, мама, ты точно хорошая, самая лучшая, ты заслуживаешь всего, о чем только можно мечтать, а я не могу тебя даже похоронить. Он всхлипывает, грязным кулаком растирая по лицу слезы, и на его лице остаются коричневые разводы. В темноте их не видно, да и кому какая разница, если смотреть на него все равно никто не хочет. Мо Жань думает, что умереть, возможно, и вправду не так уж и плохо, вот только тело матери точно не должно остаться на грязном полу. Она достойна всего мира, она точно вознеслась на небеса и стала богиней красоты и добродетели, потому что не было и никогда не будет на свете человека светлее, чем его мать. Одно хорошо: сарай, в котором прячется Мо Жань, находится на окраине, до кладбища совсем недалеко. Когда солнце окончательно скрывается за горизонтом, мальчик встает, вытирает руки об штанины, чтобы хотя бы сделать вид, что они стали чище, и хватается за края циновки, на которой лежит тело Дуань Ихань. Тащить маму тяжело: когда она еще могла стоять, Мо Жань макушкой едва доставал ей до живота, а сегодня он к тому же не съел ни крошки. Но все это неважно, потому что сегодня он, наконец, сможет похоронить свою маму, как она этого заслуживает. Местность вокруг кладбища очень сомнительная, здесь и днем-то людей не встретишь, а сейчас ночь. Но так даже лучше: никто не увидит, как непочтительно Мо Жань обращается с телом матери. Ему самому от себя противно, но поднять ее на руки он не может, остается только волочь по земле на циновке. С ресниц срываются слезы, маленькие ножки болят от напряжения, а закоченевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в край циновки, и Мо Жань не уверен уже, что сможет их разогнуть. Ну и пусть, тогда он навсегда останется с мамой, разве же это плохо? Кладбище огорожено забором, но Мо Жань знает, где в нем есть прореха. Он протаскивает тело матери между прутьями, ненароком цепляя и разрывая свою курточку, но, главное, мама цела. Заходить вглубь нет смысла: там его сразу же заметит и выгонит охранник, а прямо у забора можно самому сделать могилу. На территории кладбища точно не будут копать ради ремонта труб или прокладки новой дороги, за маму можно не волноваться. Лопаты нет, поэтому Мо Жань начинает голыми руками рыхлить землю, надеясь выкопать хотя бы неглубокую яму, только чтобы вместилось тело. Ему везет: ходят здесь крайне редко, если ходят вообще, и почва не утрамбована, поэтому поддается детским пальцам. Хорошо, что заморозки еще не наступили, мерзлую землю раскопать точно не получилось бы. Пальцы пачкаются и начинают болеть, несколько ногтей обламываются, окропляя землю кровью. Мо Жань устал, так устал, что трудно даже сидеть ровно, но все равно продолжает копать. Все ради мамы, только ради нее. Надо успеть до рассвета, потому что при свете дня он станет слишком заметен, а значит, останавливаться нельзя. Все тело ломит то ли от холода, то ли от усталости, и хочется самому упасть в свежевырытую могилу и остаться в ней навсегда. Мо Жань стискивает зубы, запрещая себе снова плакать, и копает усерднее, потому что небо на востоке начинает светлеть, и это плохо, очень плохо. На то, чтобы повторить сегодняшний подвиг следующей ночью, сил не хватит, а значит, нельзя, чтобы его заметили сейчас. Яма получается неглубокая, но если закидать тело землей, будет вполне похоже на могилу. Сил нет, времени тоже, поэтому Мо Жань перетаскивает циновку с мамой в углубление и начинает присыпать ее землей сверху. Очень хочется лечь рядом, дождаться собственной смерти и навсегда остаться с мамой, с той единственной, кто дарила тепло его жизни. Но маму бы это расстроило, и только поэтому Мо Жань продолжает свою бессмысленную борьбу. Солнце уже почти выглядывает из-за горизонта, когда Мо Жань приминает последний ком земли. Времени на долгое прощание не остается, поэтому он просто наклоняется к получившемуся холмику и шепчет:       — Я буду хорошим, мама, обещаю. А потом протискивается в дыру в заборе и спешит обратно в сарай, где падает от усталости и засыпает прямо на холодном полу.